Я резала хлеб и чувствовала, как лезвие ножа входит в корочку с тихим хрустом.

— Зачем он тебя искал? — спросила Олексиха, не отводя глаз.

— Не знаю.

— Врешь, — сказала она без злости. — Ты всегда знаешь, Лада. Ты просто не хочешь говорить. Ладно, не говори. Только учти: если он тебя найдет, а он найдет, потому что он у нас каждую тропу знает, ты с ним не спорь. Ты с ним молчи. Молчание бесит мужчин сильнее, чем крик, и оно ничего тебе не стоит, кроме терпения. А терпение у тебя есть, я видела.

Чайник вскипел. Я сняла его с плиты, залила травяной сбор, поставила перед ней чашку. Пар пошел тонкой струйкой, и в нем пахло мятой, чабрецом и той горечью, которую я кладу в каждую заварку с тех пор, как впервые осталась ночевать в чужом доме.

Олексиха отпила, крякнула.

— Крепко. — Она посмотрела на меня поверх чашки. — Ты ведь не в Арденовом доме ночуешь?

— В траворезной.

— В траворезной нет печи, — сказала она. — Я помню. Там только плита, а плита за ночь стынет. Замерзнешь.

— Не замерзну.

— Замерзнешь, — повторила она упрямо. — Я тебе пришлю тулуп. Дедовский, на волчьем меху, ты его на плечи накинешь и будешь спать как у себя в лечебнице. Пришлю с Мартой, когда она за подписью к Зине пойдет. И не спорь, я сказала, что пришлю, значит, пришлю.

Я не спорила. Спорить с Олексихой было все равно что спорить с погодой, бесполезно и вредно для горла.

Она допила чай, встала, натянула полушубок и пошла к двери. У порога остановилась и обернулась.

— Лада, — сказала она тихо, без обычной своей громкости. — Я мужа схоронила двенадцать лет назад. Он меня не бил, не обижал, но когда умер, я поняла, что двенадцать лет ждала, когда он наконец уйдет. С тобой так не будет. Ты не ждешь, ты уже ушла. Держись этого.

Дверь за ней закрылась, и я осталась одна. Чай остывал на столе, хлеб лежал на чистом полотне, и я впервые за день поняла, что хочу есть. Отломила кусок, пожевала, почувствовала вкус меда и чужого тепла, и подумала, что Олексиха права.

За окном послышались шаги. По двору шла Марта, а за ней, на полшага сзади, Зина, маленькая, согнутая, с клюкой, и в руке у нее был свернутый лист. Пятая подпись шла сама, без приглашения, и я впервые за этот день улыбнулась, и улыбка вышла короткая, но своя.

Зина вошла в траворезную так, будто всю жизнь ходила к этому порогу, и только сегодня наконец собралась. Она была меньше Марты на две головы, суше, чем вяленая рыба, и пахла полынью и печным дымом, как и положено старой волчице с грыжей. Клюку она поставила у двери, а сама прошла к столу, посмотрела на разложенные листы, на печать, на чернильницу, и ничего не сказала. Только села, расправила юбку, вытащила из-за пазухи свой лист, развернула и положила перед собой.