Я смотрела на него и не двигалась.

— Что мне делать?

— Прячьте печать. Если спросят — скажите, что она у хранительницы. Если полезут с обыском — а они полезут — встречайте их у двери со свидетелями. Свидетели — ваши пациенты, ваша Марта, я приеду сам. И третье. Я подал встречный лист от вашего имени о подтверждении лицензии граничной травницы. Пять подписей у меня уже есть. Через неделю совету придется либо признать вашу лицензию, либо публично объяснить, почему они отказали вольной женщине, которая лечит их же деревни. А это им невыгодно.

— Спасибо, Никита Рой.

Он отвязал коня, вскочил в седло.

— Не благодарите. Я делаю свою работу. А вы делайте свою.

Серый жеребец тронулся с места, и я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом вернулась в траворезную, заперла дверь на засов, достала из-под ножей сундук и вынула из кармана фартука кожаный футляр. Печать лежала в нем теплая, гладкая, с моими инициалами и венком из трав. Я завернула ее в тряпицу, положила в жестянку из-под мази, залила воском, чтобы не звенела, и закопала в углу, под старой разделочной доской. Теперь, если придут с обыском, они найдут сундук, ножи, корни, рецепты. Печати они не найдут.

Под вязью впервые за день стало тихо, и я поняла, что сделала правильно.

Стук в дверь раздался под вечер, когда я уже засыпала песком жестянку. Не громкий, сухой, костяшкой пальца, и я сразу поняла, что это не стражник и не Брон. За стражником так не стучат, за Броном стучат дважды, а потом ждут разрешения войти.

Я отряхнула колени и подошла к двери.

— Кто?

— Глеб.

Голос был ровный, с той хрипотцой, которая появлялась у него после долгой верховой езды или после разговора с советом, где он говорил мало, а слушал много. Я отодвинула засов и отступила в сторону, потому что не хотела оказаться с ним лицом к лицу в дверном проеме, где нас мог увидеть любой прохожий.

Он вошел, отряхнул с плеча мокрый снег и остановился у порога, не проходя дальше. Вид у него был такой, будто он не спал эту ночь, и глаза покраснели не от ветра. Он смотрел на стол, где лежали подписи, на медную копейку поверх последнего листа, на чернильницу с засохшим пером.

— Я был в совете, — сказал он. — Они проголосовали за опись имущества. Три голоса против одного. Мой был против. Они все равно подали запрос.

— Я знаю, — ответила я. — Никита приезжал час назад.

Он кивнул, будто ожидал этого, и провел ладонью по лицу.

— Лада, — он впервые за весь день назвал меня по имени, и голос у него был такой, будто он пробовал его на вкус и оно ему не понравилось. — Я прошу тебя об одном. Не уходи сегодня ночью. Дай мне три дня.