Я зажгла свечу, подвинула банку с настоем коры для Степка. Левый локоть у него заживал плохо, к вечеру поднялась краснота, и я решила сменить повязку. Сняла старый бинт, промыла рану отваром, наложила мазь с топленым жиром и золой, перебинтовала чистым холстом. Степко сидел на лавке, не моргая.

— Больно?

— Нет. — Он помолчал. — А меня правда оставят?

— Правда. Пока я здесь, ты здесь.

Стук в дверь раздался тяжелый, уверенный. Так стучал Глеб, когда приходил ко мне в траворезную шесть лет назад.

— Открыто, — сказала я, не оборачиваясь.

Он вошел и остановился у порога. Я почувствовала его запах раньше, чем увидела, хвою, холодное железо, чуть-чуть дыма. Под вязью на запястье шевельнулось что-то тяжелое, ровное, как будто кто-то положил мне на руку горячий камень. Я затянула последний узел на бинте Степка.

— Выйди, — сказала я мальчику. — Погуляй у крыльца.

Степко послушался, прижимая руку к груди. Дверь за ним закрылась. Мы остались одни.

— У тебя три дня, — сказала я, не поднимая глаз. — Я сказала вчера.

— Я знаю. — Он сделал шаг, остановился. — Я подал вызов Брону на суд стаи по пункту о подделке метки. Сегодня утром, при двух советниках.

Я медленно подняла голову. Он стоял у порога, не заходя дальше, руки опущены вдоль тела. На левом виске тонкая седая прядь, которой не было месяц назад, глаза красные, видно, что не спал.

— Зачем?

— Метку рисовали без моего разрешения. И я хочу, чтобы стая это узнала при свидетелях. Не за столом, не через слух. При Марьяне и при всех старейшинах.

Я молчала. Под вязью стало тяжело, глухо, как пульс.

— Это не вернет мне шесть лет.

— Знаю.

— И не отменит пир. И не отменит имя, которое ты назвал при стае.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Он поднял на меня глаза. Я впервые увидела в них не альфу, не мужа, не хозяина дома. Уставшего мужчину, который не знал, как попросить прощения словами.

— Ты имеешь право знать правду при всех. Не через меня. Через суд.

Я отвернулась к столу, начала мыть ступку. Руки были в золе и жире, вода в тазу стала серой. Я слышала, как он дышит за моей спиной.

— Ступай, — сказала я. — У тебя три дня. Потом я уйду в Моховую.

— Лада.

Я не обернулась.

— Я не дам тебе уйти ночью. Я дам тебе уйти днем, при свете, с сундуком и с печатью. И с лицензией, которую подписали пять деревень.

Он сделал шаг назад, потом еще один. Дверь открылась и закрылась тихо, без стука. На столе рядом с моей ступкой лежал свернутый лист. Я развернула. Вызов Брону на суд стаи, заверенный печатью альфы, с двумя подписями советников. Число. Имя Марьяны как свидетельницы. Его почерк внизу, мелкий, твердый.