Я расписалась. Никита забрал лист, спрятал в папку и посмотрел на меня. Не как поверенный на клиента, а как человек на человека.

— В реестре за четырнадцатый год, — сказал он ровно, — метка истинности рядом с вашим именем. Рисунок совпадает с тем, что в книге брачных печатей. Но краска на одной из линий отличается. Чуть ярче. Я не следователь, Лада Рейн, но краску я различаю.

Я молчала. Никита не ждал ответа.

— Если когда-нибудь понадобится экспертиза, — добавил он, — у меня есть знакомый писец из вольницы, который работает с чернилами. Подумайте.

Он ушел, и я осталась одна с тетрадью на столе. Открывать не стала. Сейчас под вязью билась тонкая сухая пульсация, и я впервые за шесть лет подумала, что эта печать на моей коже нарисована чужой рукой.

На крыльце заскрипело. За окном стояла Олексиха, без шапки, в мужском полушубке, и смотрела прямо на меня. В руке у нее был свиток.

— Подписывать буду, — крикнула она через стекло. — Потом чай пить. У меня с самого утра печь не разгорается, а у тебя тут, я чую, тепло.

Я отодвинула засов и впустила Олексиху. Она вошла тяжело, сняла полушубок у двери, повесила на гвоздь и сама пошла к столу, не спрашивая, куда сесть. Свиток положила рядом с моей печатью.

— Дай чернила, — сказала она вместо приветствия. — И покажи, где подписывать, у меня поясница крутит, долго стоять не могу.

Я подала ей перо, пододвинула табурет. Олексиха не глядя макнула перо, подписала крупно, на весь размах, прижала к свитку ладонью, чтобы чернила не размазались, и подвинула обратно.

— Зину я предупредила, — добавила она, вытирая пальцы о подол. — Она придет к обеду, если ноги донесут. У нее с утра грыжа разнылась, но ради подписи доползет, я ей пообещала, что ты ей еще раз припарку сделаешь.

— Сделаю, — сказала я. — И ей, и тебе гляну поясницу, раз уж пришла.

— Не надо мне ничего глядеть, — она отмахнулась, но глаза у нее были довольные. — Я пришла не за лечением, я пришла, чтобы совет не думал, что он тут хозяин. Слышала, что утром к тебе Брон приезжал. Марта мне рассказала. Ладно, давай чай, у меня в горле пересохло.

Я поставила чайник, достала из шкафа две чашки, отрезала хлеба. Олексиха смотрела, как я режу, и молчала, а это было на нее не похоже.

— Лада, — сказала она наконец, — ты мужа своего видела сегодня?

— Нет.

— А он тебя видел?

— Нет.

Она кивнула, как будто получила ответ, который ждала.

— Тогда слушай. Вчера вечером Глеб приходил к нам на двор, когда Марта ходила за мукой. Не к тебе, к нам. Стоял у забора, без плаща, в одной рубашке, и спрашивал у деда Егора, не знает ли он, где ты сейчас ночуешь. Егор сказал, что не знает, потому что не знает. Глеб постоял, повернулся и ушел.