Она не спросила зачем. Она знала, что к вечеру придет человек, которому я не отдам ни ключи, ни печать, ни себя. Но горячий чай ему все равно поставлю, потому что так делают в этом доме — даже когда дом уже не мой.

Корзину с хлебом я отодвинула на край стола. Пальцы пахли медом и чужим теплом, и я вытерла их о фартук.

— Марта, — сказала я. — Подписи пяти деревень. Дарина Сокол, Степко, Катя Шум. Кого еще можно сегодня?

— Олексиха. — Она назвала не задумавшись. — Она уже отнесла тебя к своим, потому что ты Степке ногу перевязала, когда Дарина не взялась.

— Четвертая. Пятая?

— Зина из Моховой. Бабка, у которой грыжа. Ты ей припарку ставила на прошлой неделе, она тебя отказалась благодарить, но соседям уже сказала, что лучше тебя в округе нет лекаря.

Я кивнула. Марта знала деревню лучше меня, потому что шесть лет ходила на рынок и слышала то, что я пропускала, работая руками.

— Собирай подписи. Свиток, чернила, печать мою возьмешь из нижнего ящика. Если спросят, зачем — скажешь, что я подтверждаю лицензию по уставу вольницы. Пусть подписывают при свидетелях, не тайком. Хочу, чтобы совет потом не говорил, что я подписи выпрашивала.

Марта вышла, и в траворезной стало тихо. Только капала вода с крыши за окном, и пахло сушеной полынью, и с улицы доносился стук топора — кто-то из стражи рубил дрова. Не Глеб. Глеб придет к вечеру, он сам написал.

Я села за стол и раскрыла свой реестр больных. Степко, Дарина Сокол, Катя Шум. Олексиха — запишу сегодня. Зина — завтра. Если совет пришлет проверку, я встречу ее не пустым столом, а сводом имен, которые без меня умрут или останутся калеками.

Под вязью снова дернуло. Сухо, коротко, как будто кто-то зацепил струну. Я опустила рукав и заставила себя не смотреть на запястье. Волчица — это потом. Сначала подписи.

За стеной загрохотало. Я подняла голову. В дверь постучали — два коротких удара, но без третьего, условного. Чужой стук.

— Лада Рейн, — голос был ровный, мужской. — Поверенный по договорам Никита Рой. Откройте, я один.

Я подошла к двери, но не открыла.

— Зачем?

— Передать копию реестра брачных записей за шесть лет. Хранительница Марьяна просила отдать вам лично, в руки, не через совет.

Я подумала секунду и отодвинула засов. Никита вошел тихо, как человек, который привык входить в чужие дома с чужими тайнами. Он положил на стол тонкую тетрадь в кожаном переплете, без слов, и я увидела на обложке знакомую печать очага.

— Распишитесь, — сказал он и подал мне лист. — Получение реестра, без права передачи третьим лицам до окончания развода.