Вера взяла перо. Я видела, как побелели костяшки. Она расписалась мелко, привычным почерком, и капля чернил упала на край листа. Я подвинула лист к себе, посыпала песком из банки, подождала, пока высохнет, и положила под пресс из чугунной ступки.

Ты не думаешь, что это кончится хорошо, сказала Вера.

Я не думаю, что это кончится для меня. Я думаю, что это кончится для совета.

Глеб молчал. Я чувствовала его взгляд, но не оборачивалась, потому что под вязью ровно гудело, и я боялась, что он увидит, как дрогнули мои пальцы на ступке. Я достала из-под пресса лист и прочитала вслух: Хранительнице Марьяне. Прошу записать развод по обряду вольницы, без брачной вязи, с возвратом кольца и печати. Ниже подпись Веры, ниже моя печать, ниже дата, сегодняшняя, март, пятнадцатый день.

Глеб встал. Он не подошел ко мне, он подошел к Вере и остановился над ней, и она закрыла лицо руками, и я увидела, как он медленно опустил руку ей на плечо. Жест был не альфы, а мужчины, и от этого стало еще хуже, потому что вязь узнала его руку и отозвалась под кожей ровным горячим толчком. Я стиснула зубы и убрала пресс.

Уходи, сказала я ему в спину. Ты сделал то, что должен был. Теперь уходи.

Он обернулся. У двери было серо от мартовского света, и я впервые увидела, как он постарел за эту зиму, и пожалела его снова, и снова задавила жалость, и отвернулась к окну, где на подоконнике сохли бинты, пахнущие лавандой и дымом.

Он вышел. Вера подняла голову, и я увидела, что она плачет, не от боли, а от стыда, и я не знала, что ей сказать, и не сказала ничего. Я положила письмо в конверт, запечатала своей печатью травницы, той самой, которую шесть лет держала в нижнем ящике его стола, и передала конверт Тимоше, вернувшемуся с дровами. Отнеси Дарине Сокол, сказала я. Скажи, чтобы отправила с оказией в вольницу до конца недели.

Тимоша взял конверт обеими руками, как маленький, и ушел. Вера встала, вытерла лицо моим платком, и я не остановила ее. У двери она обернулась.

Ты перестала быть его женой, сказала она.

Нет, сказала я. Я перестала быть удобной. Это разные вещи.

Она вышла. Я осталась одна в лечебнице, и под вязью впервые за шесть лет стало ровно и тихо, и волчица не спала, и не рвалась наружу, а просто дышала рядом со мной, как дышит тот, кто наконец вернулся домой. Я села за стол, открыла реестр больных и дописала пятую строку. Вера Северова, двадцать шесть лет, шрам на шее зашит, показания даны под печатью травницы. Подпись свидетеля получена. Письмо хранительнице отправлено. Я обмакнула перо и подчеркнула дату. Пятнадцатое марта. День, когда я перестала быть чужой женой.