Когда затихли его шаги на крыльце, я долго сидела неподвижно, положив ладонь на столешницу, и слушала, как стынет в печке жар. В сенях возился Тимоша, шебуршал дровами и что-то бормотал себе под нос, и этот обычный звук впервые за день звучал как обещание, что утро будет моим. Я разжала пальцы, посмотрела на вязь и увидела, как под кожей медленно проступает рисунок, которого я не видела шесть лет: тонкая вторая линия, обвивающая мою брачную нить, и она пульсировала в такт моему дыханию, не в такт его шагам за окном. Я закатала рукав до локтя, поднесла запястье к лампе и увидела, как новая линия темнеет и проступает яснее, будто проступает шрам под зажившей кожей.

Тимоша просунул голову в дверь. Там кто-то, сказал он. Я выглянула в окно. У забора стоял Роман Шум, муж Кати, и с ним трое: двое с дубинами, один с собакой на сворке. Собака рвалась к крыльцу, чуяла кровь из сеней, и я подумала, что в той же луже копошилась Зина, когда принесла ребенка. Я обернулась к Тимоше, прижала палец к губам и кивнула на черный ход. Он понял без слов, спрыгнул с лавки и бесшумно скрылся в задних сенях.

Роман подошел к крыльцу и остановился у нижней ступени, как вчера стоял Глеб. Я не вышла. Я стояла за дверью, положив ладонь на ручку, и ждала, что он постучит. Он постучал кулаком, не костяшками, два тяжелых удара, от которых задрожала щеколда.

Выйди, сказал он. Я знаю, что у тебя мой сын.

У меня никого нет, сказала я через дверь. Я травница, ко мне приходят больные. Кто тебя послал?

Совет, ответил он. Совет велел вернуть ребенка в род. Выходи, женщина, не доводи до худого.

Я отодвинула щеколду и вышла на крыльцо, не снимая фартука. Стояла на верхней ступени, чтобы смотреть сверху, и руки держала на виду. У меня больной ребенок, сказала я. Я не знаю, твой ли он. Войди и посмотри, если хочешь. Только собаку оставь за забором, она пугает младенца.

Он посмотрел на меня, потом на собаку, и я видела, как в нем борются злость и любопытство, и любопытство победило, потому что он привязал поводок к столбу и вошел один. Я отступила в сени и показала на люльку, укрытую лоскутным одеялом. Мальчик спал, ухватив крохотный кулак за край, и я увидела, как у Романа дрогнуло лицо, будто кто-то провел по нему мокрой тряпкой. Он наклонился и осторожно отогнул одеяло, ища родовой знак Шумов на левом боку, и нашел его, маленькую родинку в форме полумесяца.

Это мой, сказал он. Это мой сын.

Я загородила люльку собой. Тогда объясни, почему совет знает о ребенке раньше матери, сказала я. И где сейчас Катя.

Он выпрямился, и злость снова вернулась в его глаза. Это не твое дело, сказал он. Катя моя жена, ребенок мой. Я забираю его домой.