Домой, повторила я. В дом, где у нее сломанная лопатка и шрам на затылке от твоего ухвата. Я зашивала ей плечо, Роман. Я видела, как ты ее держишь.

Он шагнул ко мне, и я не отступила, и он остановился, потому что я не отступила. Тогда ты выбираешь, сказал он тише. Либо ты отдаешь ребенка, либо я иду к Брону и говорю, что у тебя в доме незаконный приемыш стаи Ардена. Совет решит, что ты прячешь чужую кровь.

У меня нет чужой крови, сказала я. У меня молодая мать, которая сбежала от мужа, и грудной младенец, которого она родила в моей боковушке. Это не преступление, Роман. Это беда.

Он молчал, и я видела, как он смотрит то на люльку, то на меня, и в нем ломается что-то, что я не могла починить ни одним отваром. Тогда верни мне хотя бы Катю, сказал он наконец. Верни жену, и я забуду дорогу сюда.

Я покачала головой. Кати у меня нет, сказала я. Она ушла третьего дня на рассвете и оставила ребенка. Я не знаю, где она.

Когда шаги Романа затихли за забором, я еще долго сидела на лавке с младенцем у груди и слушала, как ровно стучит его сердце. Потом встала, переложила ребенка в люльку и накрыла лоскутным одеялом, подоткнув края под бока. Он сразу затих, только слюнявый кулак остался торчать наружу, и я невольно улыбнулась, потому что этот жест был точь-в-точь как у Кати, когда она засыпала на моей кушетке после зашивания плеча. Я погладила его по макушке и сказала ему в волосы: потерпи, маленький. Я что-нибудь придумаю.

В сенях пахло лавандой и дымом, и под вязью впервые за шесть лет я услышала не его шаги, а свой пульс, и он был ровный и сильный, и вторая линия под кожей проступила яснее, и я впервые подумала, что это и есть моя волчица, не чужая, не его, а моя, которая проснулась, потому что я перестала быть удобной. Я наклонилась к младенцу и тихо сказала ему в макушку: мы справимся. И это прозвучало почти как клятва.

Тимоша выглянул из задних сеней с топором в руках, который успел стянуть с задней стены.

Ушли? спросил он.

Ушли, сказала я. Но вернутся. Не сегодня, так завтра.

Он опустил топор и посмотрел на люльку. Это его сын?

Его, сказала я. И Катин. И мой, пока я его кормлю.

Тимоша хмыкнул и поставил топор в угол. Я смотрела, как он это делает, и думала, что он уже понимает про эту избу больше, чем я хотела бы ему знать. Совет знает про ребенка, сказала я. Значит, знает и про Катю. Если Роман донесет, что я прячу младенца стаи Шумов, Брон получит повод закрыть лечебницу до суда.

А если он не донесет? спросил Тимоша.

Он донесет, сказала я. Он злой и любит совет больше, чем сына. Это я уже видела по тому, как он держал Катю за волосы, когда притащил ее ко мне зашивать плечо. Такие мужчины не прощают, что у них отняли.