Слава мягко отстранился, его дыхание сбилось всего на долю секунды. Он перехватил край соскользнувшего зимнего спальника и потянул его выше, укрывая мою шею от гуляющего по кабине сквозняка.
- Держи руки ближе к себе, Спицына, - произнес он тихо, его низкий голос вибрировал в тесном пространстве УАЗа. - Пусть раны греются. Завтра нам понадобятся твои здоровые пальцы. Музейные архивариусы не простят, если мы уроним эти бумаги в грязь на последнем километре пути.
- Не уроним, Донцов, - ответила я, прячая озябшие кисти в тепло его фланелевой рубашки.
Снаружи ветер с новой силой обрушился на металлический кузов, швыряя в заледенелые стекла пригоршни колючего снега. Но внутри машины воцарился монолитный, нерушимый покой. Я закрыла глаза, слушая мерное дыхание инспектора, и ясно понимала, что мне больше никогда не придется быть удобной тенью в чужой жизни.
Глава 31: Ясный день
Хирургический пластырь на тканевой основе держится на коже около тридцати шести часов, если тело не подвергается избыточному нагреву и влажности. Потом клей начинает неизбежно разлагаться под воздействием кожного сала, марля сползает, обнажая рваные края раны. Я знала это по тридцатилетней практике в процедурном кабинете нашей поликлиники, но сейчас, в ледяной кабине застрявшего у ручья УАЗа, эти сухие профессиональные знания казались мне единственной связью с прежним, стерильным миром. Мои ладони, туго замотанные жестким марлевым панцирем, лежали на коленях, засунутые глубоко в просторные рукава теплой фланелевой рубашки Славы. Рубашка была мне велика, пахла хозяйственным мылом, сухой хвоей и здоровым мужским теплом.
Мороз пробирался сквозь щели в рассохшихся дверных уплотнителях машины, вымораживая остатки ночного воздуха. Стекла изнутри покрылись плотной белой коркой инея, наглухо отгородив нас от притихшей тайги. Слава сидел рядом, положив забинтованные руки на тонкий пластиковый обод руля. Его пальцы, обожженные вчера на болоте жестким нейлоновым шнуром, тоже требовали покоя, но инспектор двигался без суеты, сосредоточенно и спокойно.
- Свечи накала прогреем трижды, - негромко произнес он, не поворачивая головы. Его голос прозвучал удивительно мягко в этой заиндевевшей железной коробке.
Он провернул ключ в замке зажигания. На панели приборов тускло загорелась желтая спираль датчика. Мы выждали, пока она погаснет, Слава выключил зажигание и повторил процедуру. В остывшей кабине пахло бензином, старым дерматином сидений и мокрой шерстью Бурана. Пес лежал на металлическом кожухе коробки передач, уложив тяжелую голову мне на носок правого ботинка, и шумно вздыхал во сне. На третий раз Слава довернул ключ до упора.