Сравнив честную, безысходную смерть близкого человека с предательством стареющего эстета, панически испугавшегося собственных морщин, я поняла, что абсолютно здорова.
Фантомная боль от ампутированного двадцатипятилетнего брака, которая тошнотворно пульсировала где-то под ребрами все это время, исчезла окончательно. Растворилась в терпком запахе чабреца и ледяных брызгах горной реки. Осталась только звенящая, прозрачная чистота, которую я теперь имела полное право заполнить чем угодно.
Я сделала последний глоток чая. Вернула пустую металлическую кружку инспектору.
Боль в натруженных мышцах ног и спины больше не вызывала страха. Она ощущалась правильной, честной платой за то, что мое тело функционирует, а легкие способны захватывать кислород. Я тяжело оперлась руками о шершавую кору, выпрямила спину и встала, проверяя устойчивость голеностопа. Подхватила с земли штурмовой рюкзак, привычным движением закинув его на плечо.
- Я дышу нормально, Донцов, - сказала я, поправляя воротник штормовки, защищающий шею от ветра. - Пошли дальше. До твоего закрытого квадрата и заимки Рыжий Камень нам еще топать и топать.
Слава поднял на меня взгляд. В его прищуренных, обветренных глазах скользнуло что-то живое и теплое, спрятанное глубоко под коркой многолетней профессиональной суровости. Он молча закрутил крышку термоса, убрал его в рюкзак и поднялся с земли, привычно поправив карабин на плече. Буран, отдыхавший в зарослях папоротника, тут же вскочил на лапы, готовый вести нас вперед.
Мы шагнули обратно в густую, плотную тень вековых сосен. Тайга бесшумно сомкнулась за нашими спинами, принимая в свои суровые объятия, стирая наши прошлые городские жизни в мелкую, безопасную пыль.
Глава 17: Искусственный свет (Валентин)
от лица Валентина
- Съедобная земля из дегидрированных маслин и эспума из ферментированной спаржи, - с заученной, почти механической гордостью произнес подошедший официант, ставя на прозрачный стеклянный куб микроскопическую тарелку неправильной формы.
Я опустил взгляд на эту кулинарную инсталляцию. На дне тарелки размазали нечто зеленоватое, присыпанное черной пылью. Мой желудок, привыкший за десятилетия к плотным, горячим ужинам, к наваристому борщу, куску хорошего мяса или хотя бы к нормальному, человеческому бутерброду с твердым сыром, мгновенно отозвался глухим, болезненным спазмом. От одного вида этой кислотной, искусственной пены к горлу подкатила изжога. Организм требовал калорий, а не концептуального искусства.
Я перевел взгляд с тарелки на зал. Элитная галерея современного искусства, переоборудованная из старого заводского цеха, была залита холодным неоновым светом. Музыка, которую ставил модный диджей за пультом в углу, не имела мелодии. Это был просто низкий, вибрирующий ритм, тяжелые басы которого отдавались прямо в моих зубных пломбах. Вокруг толпились люди. Молодые, быстрые, громкие. Женщины в странных асимметричных платьях, мужчины в кедах и костюмах оверсайз. Они пили коктейли странных цветов и обменивались короткими, рублеными фразами, в которых русские слова тонули в англоязычном бизнес-жаргоне.