- Прощай, Анфиса, - сказал он.
- Прощай, Валя.
Он пошел вниз. Не драматично, не красиво. Просто пожилой мужчина с чемоданом инструментов, который слишком поздно понял, что талант без совести становится дорогой стружкой.
Я закрыла дверь на новый замок. Металл щелкнул сухо, надежно.
На кухне у стула лежал мой рюкзак. В нем больше не было наживки для Валентина. Только бесценный дар, который утром уйдет туда, где не станет служить ничьей жадности.
Глава 36. Чистый воздух
Первым делом я открыла окно.
Не форточку, не узкую щель для приличного проветривания, как делала раньше, когда Валентин морщился от сквозняков и говорил, что у дерева в квартире должен быть стабильный микроклимат. Я распахнула обе створки настежь. Морозный воздух ворвался на кухню грубо, без всякого уважения к дизайнерским шторам, подхватил запах остывшего чая, мужского одеколона и чужого поражения и понес его вон.
Стало холодно.
Хорошо.
Иногда чистота начинается не с воды, а с холода. Он режет по щекам, заставляет кожу сжаться, выбивает из углов то, что годами притворялось уютом.
Я открыла окно в комнате, потом в спальне, потом даже маленькую створку в ванной. По квартире пошел сквозняк. Старые бумаги на столе зашевелились, занавеска вздулась парусом, на подоконнике жалобно дрогнул горшок с толстянкой. Валентин когда-то называл ее «мещанским растением». Я оставила толстянку из вредности. Она пережила его эстетику и, кажется, чувствовала себя прекрасно.
На кухонном столе стояла кружка, из которой он пил. Белая, с тонкой синей полосой. Не любимая, не памятная, обычная. Но я смотрела на нее и понимала: не хочу больше мыть ее и ставить обратно в шкаф, где она снова будет частью моего быта.
Я взяла кружку двумя пальцами, отнесла к раковине и тщательно вымыла. Горячая вода обожгла костяшки, пахнуло лимонным средством. Потом вытерла насухо и поставила не в шкаф, а в мусорное ведро. Не разбила. Не бросила об стену. Просто списала из обращения.
У медицинских сестер есть полезная привычка: использованный инструмент либо стерилизуется, либо утилизируется. Третьего не дано.
Я сняла со стула влажную штормовку, повесила на батарею. Разобрала рюкзак. Гермопакет с чертежами положила на середину стола, рядом с дневниками и актами, которые Грачев должен был привезти утром. Грязные носки отправились в таз. Аптечка вернулась на полку. Карта Бороздова, сложенная по старым линиям, легла в прозрачный файл. У каждой вещи появлялось место, и вместе с этим внутри меня медленно укладывалась новая география.
К вечеру я успела вымыть пол на кухне, сменить полотенце, сварить простую гречневую кашу и пожарить лук с грибами. Не потому, что надо было кого-то кормить. Потому что после тайги и нервов тело требовало горячей еды, а я больше не собиралась обращаться с ним как с обслуживающим персоналом для чужих драм.