Я подползла к нему вплотную. Никаких женских причитаний, охов или жалости. Мои грязные, перепачканные землей пальцы, привыкшие находить на ощупь самые тонкие, ускользающие вены, жестко легли на его правое плечо, намертво вдавливая его обратно во влажный мох.
- Не дергайся, Донцов, - мой голос прозвучал ровно, холодно и властно. Именно так я всегда говорила с пациентами, которые в панике пытались вырвать иглу капельницы из вены. - У тебя жесткая компрессия нервных корешков. Будешь крутиться - защемишь окончательно, и до конца жизни в инвалидном кресле просидишь. Расслабь спину. Дыши носом. Глубоко и очень медленно.
Слава с трудом разлепил веки. В свете диодного луча я увидела, как в его суженных зрачках плещется первобытная, темная боль, смешанная со жгучим мужским бессилием. Он смотрел на меня снизу вверх, тяжело, со свистом втягивая воздух сквозь плотно сжатые челюсти.
В этот момент я окончательно поняла: городской дуры, которую нужно было опекать, эвакуировать и спасать из леса, больше не существует. Оправдания кончились. Теперь я находилась на своей личной территории. Я - процедурная медсестра Анфиса Спицына, и прямо сейчас выживание нас обоих в этой замерзающей осенней тайге зависит исключительно от того, насколько твердой окажется моя рука.
Глава 10: Процедурная медсестра
- Лежи. И не смей дергаться, Донцов, - мой голос, внезапно ставший чужим, сухим и абсолютно металлическим, разрезал лесную темноту.
Мои перепачканные глиной ладони жестко впились в плечи инспектора, намертво вдавливая его обратно во влажный мох. В свете валяющегося неподалеку тактического фонаря его лицо выглядело пугающе. Кожа приобрела тот самый восковой, сероватый оттенок, который безошибочно указывает на критическое падение артериального давления на фоне острейшего болевого шока. Крупные капли холодного пота блестели на его лбу и висках. Слава хрипел, инстинктивно пытаясь вырваться, перекатиться на живот и встать - глупая, первобытная мужская реакция на беспомощность.
- Я сказал, лежи! - рявкнула я с той профессиональной, безжалостной властностью, которая заставляет самых буйных пациентов в приемном покое замирать по стойке смирно. - У тебя жесткая компрессия нервных корешков в пояснице. Будешь крутиться - окончательно защемишь спинной мозг. Дыши носом. Глубоко и медленно.
Пес Буран тревожно заскулил, толкаясь холодным носом в мою руку. Я коротко отпихнула собаку локтем. Сейчас было не до сантиментов. Воздух вокруг нас был тяжелым, отвратительным коктейлем из запахов: сырая грибница, тошнотворный дух недавней бойни, кислый пот браконьеров и перегар. Мой мозг, натренированный тридцатью годами работы в процедурном кабинете, мгновенно заблокировал панику, брезгливость и мою собственную пульсирующую боль в правой лодыжке. Ситуация была клинически прозрачной. Человек на земле. Острый корешковый синдром. Необходима срочная транспортировка и медикаментозная блокада.