На поляну снова опустилась монументальная тишина, нарушаемая только завыванием осеннего ветра и прерывистым, сипящим дыханием мужчины.

Я стояла за деревом. Внутри меня образовался абсолютный, ледяной вакуум. Никаких слез. Никакого желания закричать в пустоту, зовя на помощь, которой здесь просто неоткуда было взяться. Тот невидимый, тяжелый рубильник, который автоматически включался каждый раз, когда в нашу поселковую поликлинику привозили тяжелого, экстренного пациента с кровотечением или инфарктом, сработал безотказно. Мозг намертво отсек все лишние эмоции, бытовые страхи и обиды на прошлую жизнь, оставив только сухую, кристальную медицинскую логику.

Человек на земле. Дыхание поверхностное, прерывистое, тахипноэ. Двигательная активность нижних конечностей нарушена. Острый болевой шок. Возможна потеря сознания.

Я оттолкнулась от спасительного кедра. Здоровая левая нога глубоко погрузилась во влажный мох. Я сделала неуклюжий, тяжелый прыжок вперед. Правая лодыжка, подвешенная в воздухе, мгновенно отозвалась тупой, обжигающей вспышкой от малейшего сотрясения, но я просто проигнорировала этот импульс. Боль - это всего лишь информация от нервных окончаний, не более того. Я оперлась испачканной ладонью о ствол ближайшей сосны, перенесла вес, сделала еще один стиснутый, отчаянный прыжок.

Мой серый шерстяной свитер цеплялся за колючие сухие ветки, на вельветовые брюки налипала грязная хвоя. Я уже не была аккуратной городской женщиной, переживающей за пятно на рукаве, или брошенной женой, ищущей лесных приключений от экзистенциальной скуки. Вся эта наносная шелуха слетела с меня еще там, на дне оврага.

Оказавшись в трех метрах от Славы, я поняла, что прыгать больше не смогу. Земля здесь была изрыта тяжелыми сапогами браконьеров, усыпана валяющимся мусором и отвратительно скользила от пролитой животной крови. Я тяжело опустилась на колени прямо в ледяную жижу. Сумка-шоппер глухо стукнулась о торчащие корни. Опираясь на руки, пачкая ладони в липкой глине, ощущая под ногтями сырой мох, я поползла к инспектора, волоча за собой туго забинтованную ступню.

Свет валяющегося на земле фонаря выхватывал его лицо, создавая резкие, неестественные тени. Зрелище было клинически однозначным. Кожа Славы, еще полчаса назад обветренная до здорового цвета красного кирпича, сейчас приобрела тот самый пугающий серовато-восковой оттенок, который безошибочно указывает на критическое падение артериального давления. Крупные капли холодного пота густо усеяли его лоб и виски.

Слава страшно скрипнул зубами. Его мощные руки сжались в кулаки, загребая мокрую, ледяную землю. Он попытался перекатиться на живот, инстинктивно стремясь встать, подчиняясь мужской привычке не сдаваться, но его ноги остались абсолютно неподвижными, словно тяжелые, чужие бревна. Лицо мужчины исказила глубокая судорога невыносимой муки.