Сегодня вечером я не буду творцом. Я не буду гениальным мастером-реставратором, способным чувствовать глубокую душу дерева. Для этих инвесторов в галерее я буду просто стильным аксессуаром. Экзотической, молчаливой статуэткой с благородной сединой на висках, которую модный и амбициозный дизайнер привела с собой, чтобы подчеркнуть свой статус и добавить себе очков в глазах партнеров.
Я снял рабочий фартук и повесил его на металлический крючок. Потер ноющую поясницу, разминая застывшие мышцы. Затем выпрямил спину, через силу расправил уставшие плечи, подошел к небольшому квадратному зеркалу на стене и выдавил на своем лице ту самую уверенную, чуть надменную и снисходительную улыбку светского льва, которой теперь каждый вечер требовала от меня моя новая, безупречная жизнь.
Глухой, сухой щелчок невидимого замка прозвучал прямо в моей голове, перекрывая гудение ламп. Ловушка была очень красивой, современной и невыносимо душной. И я сам, своими собственными ногами, добровольно в нее шагнул.
Глава 5: Железная шкатулка
- Отмучилась наша краеведка, Анфиса Андреевна, - голос медрегистратора Маши прозвучал приглушенно из-за приоткрытой двери процедурного кабинета. - Только что соседка ее звонила. Во сне ушла, под утро. Сердце просто остановилось.
Я молча кивнула, аккуратно сбрасывая использованный пластиковый шприц в специальный желтый контейнер для отходов. Прошло ровно три дня с моего последнего визита в старый купеческий дом на Купеческой улице. Три дня с того момента, как колючий взгляд умирающей старухи просканировал мою собственную, рухнувшую жизнь.
В моей профессии смерть - это не кинематографическая драма с рыданиями и оркестровой музыкой. Это тихий, физиологический процесс угасания. Система просто перестает подавать ток. Вечером, после окончания смены, я зашла в дом Бороздовой. Не из праздного любопытства, а по старой поселковой привычке - помочь соседке обмыть и подготовить тело.
Внутри больше не было того тяжелого, булькающего дыхания, которое заполняло собой все пространство в мой прошлый визит. Воздух стал плоским, неподвижным и холодным. Я работала руками механически, привычно обтирая жесткой губкой истонченную, остывающую кожу Зои Ильиничны. Ее суставы уже начала сковывать трупная окоченелость, лицо заострилось, приобретя желтовато-восковой оттенок, а тот самый пронзительный взгляд навсегда скрылся под тонкими, синеватыми веками. Пока я расчесывала ее редкие седые волосы, я думала о том, что в этой мертвой тишине старого дома было гораздо больше достоинства, чем в суете тех, кто отчаянно цепляется за ускользающую молодость.