Круглый подошел вплотную к верстаку, склонился над испорченным шпоном и медленно провел по изуродованному дереву подушечкой указательного пальца, словно измеряя глубину чужой раны.

- Рука дрогнула, - сухо констатировал я, глядя прямо перед собой на кирпичную стену цеха. Во рту внезапно пересохло, словно я наглотался древесной пыли.

- Я вижу, что дрогнула, - Круглый выпрямился, достал из внутреннего кармана пиджака дорогой смартфон и посмотрел на экран, словно подсчитывая в уме предстоящие убытки. - Я слышал, ты ушел от Анфисы. Весь поселок уже гудит. Решил начать новую, яркую жизнь с молодой городской женщиной. Дело твое, Валентин. С кем ты спишь и где ты просыпаешься по утрам - это абсолютно вне моей юрисдикции. Но у нас с тобой есть жесткий уговор. Я плачу тебе самые высокие проценты в регионе, я терплю твои творческие капризы, потому что твои руки стоят этих денег. А сейчас я смотрю на твою работу и вижу стажера-первокурсника после бурных выходных в дешевом баре.

Его слова били наотмашь, снайперски точно, прямо по моему воспаленному, уязвимому эго.

- Я оплачу испорченный материал из своей доли, - процедил я, сжимая в правой руке рукоять резца с такой силой, что костяшки пальцев побелели. - Вычтешь из ближайшего гонорара. Это разовая оплошность. Больше такого не повторится.

- Дерево не прощает суеты, Валя. Оно чувствует фальшь, - Круглый сунул телефон обратно в карман и посмотрел мне прямо в глаза. - Ты краснодеревщик. Твой главный инструмент - это внутреннее спокойствие и абсолютная точность. Оставь светскую жизнь и тусовки молодежи тем, кому это по возрасту. Если твои поиски второй молодости будут систематически бить меня по карману, нам придется серьезно пересмотреть условия нашего сотрудничества. Заказчику из Москвы нужен идеальный фасад для его кабинета, а не твои личные драмы. К среде чтобы всё было готово и отшлифовано.

Он развернулся и чеканя шаг пошел к выходу из цеха, оставляя меня один на один с испорченным деревом и звенящей тишиной в ушах.

Я тяжело оперся обеими ладонями о край верстака, опустив голову. Внутри поднималась глухая, острая, почти подростковая обида. Я - признанный мастер, художник, человек с золотыми руками, а этот коммерсант отчитывает меня, как нерадивого мальчишку, забывшего сменную обувь.

Но самое страшное и унизительное заключалось в том, что он был абсолютно, безжалостно прав.

На секунду, всего на один предательский миг, перед моими закрытыми глазами всплыла моя старая прихожая в нашей с Анфисой квартире. Запах пчелиного воска, которым я натирал комод, и свежевыстиранных ковриков. Тяжелая чугунная кастрюля на плите, полная горячего, наваристого борща, который за ночь только набрал свой неповторимый вкус. Мягкий свет лампы над нашим кухонным столом. Густая, обволакивающая тишина, в которой мои руки отдыхали, наливаясь силой и уверенностью для нового рабочего дня. Анфиса никогда не дергала меня по утрам, не заставляла пить модные травяные смеси. Она просто ставила передо мной чашку идеального, обжигающего кофе и давала мне время настроиться на работу.