Если я останусь сидеть на этой сырой земле, к утру мое сердце просто остановится от переохлаждения. Холод убьет меня гораздо быстрее, чем жажда или голод. Это была не паника, это была физиология, которую я знала наизусть.
Нужно двигаться. Хотя бы выбраться из этой влажной низины на более сухое возвышение под защиту раскидистой ели.
Я перевернулась на живот. Вонзила ногти в мох и скользкую глину. Здоровая левая нога уперлась в ствол поваленного дерева. Я напрягла мышцы плеч и спины, подтягивая свое тело вверх по склону ложбины. Правая нога безвольно волочилась сзади, каждое неосторожное движение отдавалось в мозгу вспышкой режущей боли. Я ползла, тяжело и сипло дыша, размазывая по лицу грязь пополам с холодным потом.
Я проползла всего пару метров, когда лес вокруг внезапно замер.
Сквозь монотонный шум ветра в верхушках деревьев и мое собственное рваное дыхание пробился звук. Четкий, сухой, пугающе громкий хруст. Так ломается толстая, крепкая ветка под весом чего-то массивного.
Звук раздался сверху, с края оврага, всего в десятке метров от меня.
Я замерла, вжавшись грудью в мокрый мох. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. В лесу такие ветки не ломаются от шагов белки или птицы. Там, в стремительно густеющих сизых сумерках тайги, кто-то был. И этот кто-то двигался прямо в мою сторону.
Глава 8: Человек с ружьем
- Замерла. И руки держи так, чтобы я их видел.
Голос прозвучал из кромешной темноты резко, сухо, как хлесткий щелчок кнута. В ту же секунду прямо мне в лицо ударил ослепительно белый, плотный луч тактического фонаря. Он выхватил из сумерек только кусок влажного мха перед моим носом и ободранную, скользкую кору поваленного дерева. Справа раздалось низкое, вибрирующее рычание. Собака. Крупная, судя по густоте и вибрации звука.
Мое сердце, и без того тяжело колотившееся от боли в подвернутой ноге, совершило кульбит и ухнуло куда-то под ребра. Животный, первобытный страх на долю секунды перекрыл кислород. Я лежала в грязи на дне оврага, чувствуя, как ледяная влага земли пропитывает вельвет брюк, добираясь до самой кожи. Но годы работы в медицине, где паника и суета часто означают смерть пациента, взяли свое. Мозг сработал как идеальный, отлаженный предохранитель. Я не завизжала. Не закрыла лицо руками в истерике. Я просто зажмурилась от слепящего света и медленно, чтобы не провоцировать зверя резкими движениями, приподняла грязные, ободранные ладони над землей.
Воздух вокруг мгновенно изменился. Запах прелой осенней листвы и сырой грибницы перебило тяжелым, густым ароматом ружейной смазки, влажной собачьей шерсти и крепкого табака.