- Держись, - глухо произнес он, не выпуская моего предплечья. - До гребня десять метров. Сможешь дотерпеть?
- Смогу, - я сжала окровавленные ладони в кулаки, чувствуя липкую, теплую влагу. Эта боль не делала меня слабой жертвой. Она делала меня абсолютно, бескомпромиссно живой.
Последние десять метров мы преодолели в едином, рваном, стиснутом ритме. Когда мои ботинки наконец ступили на плоскую, выдутую холодными ветрами вершину Каменной гряды, я едва не рухнула от колоссального мышечного истощения. Ветер здесь был диким, яростным, он рвал плотный капюшон моей штормовки и забирался под одежду ледяными, колючими пальцами.
Но я выпрямила спину.
Я подошла к самому краю обрыва, стирая окровавленной тыльной стороной ладони холодный пот со лба. Передо мной, далеко внизу, раскинулась гигантская, бурая впадина старого торфяного болота, окруженная плотным кольцом потемневшего таежного леса.
Слава бесшумно встал рядом со мной. Он поднял руку в перчатке и молча указал пальцем куда-то вниз, в самую гущу ржавых, мертвых камышей и перекрученных коряг.
Я прищурилась, пробиваясь уставшим взглядом сквозь серую осеннюю дымку. Там, на самом дне этой безжизненной, чавкающей торфяной чаши, медленно копошились две крошечные фигурки. Они безнадежно увязли, двигаясь со скоростью парализованных насекомых.
Мои губы сами собой дрогнули, складываясь в жесткую, абсолютно нетипичную для прежней, домашней Анфисы усмешку. Мы сделали это. Рискнув на каменной сыпухе, оставив на сланце свою кровь и сорвав дыхание, мы обошли их. И теперь прямой путь к заимке Рыжий Камень был открыт.
Глава 20: Истерика на болоте
- Трясина холодная. Если она уже не чувствует пальцев ног, у нас минут сорок до начала необратимых процессов, - голос Славы прозвучал абсолютно сухо, его слова едва не унесло резким порывом ледяного осеннего ветра, гуляющего по каменистому гребню.
Он опустил тяжелый, потертый по краям армейский бинокль и молча протянул его мне. Металлический корпус обжег озябшие пальцы. Я прижала холодные окуляры к глазам, настраивая резкость рифленым колесиком. Сквозь серую, плотную дымку, висящую над гигантской торфяной чашей внизу, картина приблизилась с хирургической, безжалостной четкостью.
В этом пейзаже не было ни капли сказочной таежной романтики. Торфяное болото представляло собой мертвое, бурое пространство, усеянное выбеленными временем корягами и островками ржавого, поникшего камыша. Запах стоячей воды, сероводорода и метана, казалось, долетал даже сюда, на высоту гряды. Там, метрах в трехстах от твердого берега, барахталась Инга.