Она завязла чуть выше колен. Ее знаменитое бежевое кашемировое пальто, в котором она так гордо вышагивала по асфальту мегаполиса и парковке нашего поселкового магазина, теперь насквозь пропиталось ледяной черной жижей. Дорогая, тяжелая ткань превратилась в свинцовый панцирь, который неумолимо тянул ее вниз. Демисезонные сапожки на каблуке, оставшиеся где-то там, в глубине чавкающей трясины, давно перестали служить опорой. Рядом с ней, на относительно сухой и плотной кочке, густо поросшей клюквой, стоял Мишка-Рваный в своей раздутой грязной фуфайке и высоких резиновых болотниках.

Я видела, как молодая женщина бьется в истерике. Ее рот был широко открыт в крике, которого мы не могли услышать из-за расстояния и гула ветра в ушах. Она отчаянно, цепко дергала Мишку за рукав, требуя, умоляя, приказывая. Городская жительница, привыкшая к тому, что за деньги можно купить любой сервис и решить любую проблему, всё еще искренне верила, что пачка пятитысячных купюр способна заставить трясину расступиться, а уральскую тайгу - извиниться за неудобства.

Но Мишка-Рваный жил по другим законам. Я отчетливо увидела в линзах бинокля, как он грубо, с силой вырвал свою руку из ее скрюченных, испачканных торфом пальцев. Он брезгливо сплюнул прямо в бурую воду у ее ног. Затем просто развернулся и тяжелым, размеренным шагом опытного браконьера пошел в сторону спасительной кромки леса, привычно перепрыгивая с кочки на кочку. Он бросил ее. Оставил замерзать, резонно рассудив, что тащить на себе запаниковавшую, неконтролируемую горожанку по гиблому торфянику - это верный способ уйти на дно вместе с ней. Никакие деньги не стоят того, чтобы захлебнуться в болотной жиже.

Я медленно опустила бинокль и вернула его инспектору. Внутри меня не шевельнулось ни торжества обманутой жены, ни мстительного злорадства, ни желания посмотреть, как пресловутая карма наказывает разлучницу. Мой мозг, натренированный десятилетиями работы в экстренных ситуациях процедурного кабинета, мгновенно отсек все социальные и личные связи. Передо мной был не враг. Передо мной был человек на первой стадии глубокой гипотермии.

- Надо спускаться, - ровно сказала я, поправляя широкие лямки штурмового рюкзака на плечах.

Слава посмотрел на меня исподлобья. Его обветренное, красное от мороза лицо оставалось непроницаемым.

- Если мы сейчас спустимся в эту чашу, мы потеряем фору, - произнес он с безжалостной прагматичностью бывшего спасателя. - Нам придется делать большой крюк по низине, тащить ее на твердую землю. К заимке мы сегодня точно не выйдем. Ты сама вчера по телефону просила обогнать их любой ценой.