- Она дрянь, Донцов. И пустая, как барабан, - я посмотрела ему прямо в выцветшие, серые глаза. - Но тайга чеков не выдает. Если мы ее там оставим, через час у нее начнется фибрилляция желудочков, а к ночи остановится сердце. Позволить человеку умереть от переохлаждения, пока я иду за старыми деревяшками - это профнепригодность. Я давала клятву. Спускаемся.

Слава чуть заметно кивнул в свою густую бороду. Ему не нужны были дополнительные аргументы. Он уважал этот сухой, профессиональный выбор, лишенный как излишнего гуманистического пафоса, так и бабьей мстительности.

Мы начали спуск с противоположной стороны Каменной гряды. Здесь уклон был более пологим, густо поросшим жестким, колючим кустарником и стелющимся можжевельником. Как только мы ушли с открытого гребня, ветер заметно стих. И в этот момент лесной адреналин, державший меня в тонусе последние два часа экстремального подъема, начал стремительно вымываться из крови. Тело тут же предъявило полноразмерный счет за риск на сыпухе.

Ссадины на моих ладонях вспыхнули режущей, пульсирующей болью. Кожа, глубоко рассеченная острыми краями сланца, саднила так, словно в открытые раны насыпали крупной соли и битого стекла. Я остановилась, тяжело привалившись спиной к стволу кривой, низкорослой березы.

- Стой, - бросила я Славе.

Скинув рюкзак на влажный мох, я непослушными, перепачканными в серой каменной пыли и запекшейся крови пальцами расстегнула боковой карман. Достала рулон стерильного бинта. Работать одной рукой было дьявольски неудобно. Я зажала кончик белой марли зубами, сделала плотный виток вокруг левой ладони, перетянула, закрепив узел. Затем то же самое, кривясь от жгучей боли, проделала с правой рукой. Ткань мгновенно пропиталась сукровицей и грязью, приобретая неопрятный сероватый оттенок, но края ран хотя бы перестали болезненно расходиться при каждом сжатии кулака. Треккинговые ботинки на моих ногах сидели как влитые - заживший голеностоп, намертво стянутый кевларовой шнуровкой, не подавал никаких сигналов тревоги. Я забросила тяжелый рюкзак обратно на плечи.

Когда мы вышли к кромке болота, запах гниения стал почти осязаемым, оседая горьким привкусом на языке. Под массивными подошвами захлюпала черная, маслянистая жижа. Буран тревожно заскулил, переминаясь с лапы на лапу на твердой земле - умный пес инстинктивно отказывался идти в топь, чувствуя смертельную опасность скрытых пустот.

Инга находилась метрах в двадцати от твердого берега. Она уже не кричала. Стадия панической активности сменилась глубокой апатией. Молодая женщина стояла в торфяной воде, неестественно ссутулившись, ее тело сотрясала крупная, неконтролируемая мышечная дрожь. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь сохранить крохи тепла, но мокрый кашемир не грел, а лишь вытягивал жизнь. Ее лицо приобрело тот самый восковой, пугающий оттенок, который бывает у пациентов в реанимации, а губы стали отчетливо синюшными.