Слава двигался впереди, прокладывая маршрут, методично выбирая более-менее стабильные, вросшие в землю валуны. Он не оборачивался каждые пять секунд, доверяя мне выживать самостоятельно, и я была безмерно благодарна ему за это отсутствие унизительной опеки.

До гребня скалистой гряды оставалось не больше тридцати метров. Я поставила левую ногу на плоский, вроде бы абсолютно надежный камень, перенесла на него вес тела и потянулась правой рукой к следующему уступу.

В эту самую долю секунды монолитная с виду порода издала сухой, трескучий звук. Камень под моей подошвой раскололся надвое и с отвратительным, стеклянным скрежетом ушел вниз, увлекая за собой целый поток мелкой щебенки.

Опора исчезла мгновенно. Биомеханика падения сработала быстрее мысли. Мое тело дернулось назад и стремительно пошло вниз по склону. Я рухнула на колени, жестко ударившись суставами о камни сквозь плотную ткань штанов. Инстинкт самосохранения выстрелил мощнее любой боли. Я не стала размахивать руками, пытаясь поймать баланс, или истерично кричать. Обеими голыми ладонями я намертво вцепилась в острый край торчащего из склона сланцевого пласта, чтобы остановить смертельное скольжение.

Острые края сланца жестко вспороли кожу. Боль оказалась резкой, жгучей, как от хирургического скальпеля, соскользнувшего по живому телу без анестезии. Вес рюкзака по инерции протащил меня вниз еще на полметра, обдирая колени, но мои пальцы сжались мертвой хваткой, фиксируя тело на склоне.

Громкий, пугающий шорох осыпающихся камней заставил инспектора обернуться.

Слава не стал тратить время на лишние слова или испуганные окрики. Он в два огромных, рискованных прыжка спустился ко мне по осыпающемуся склону, игнорируя опасность для собственной спины. Его массивная, огрубевшая рука железной хваткой вцепилась в мое предплечье выше локтя. Один мощный, неотвратимый рывок - и он выдернул меня наверх, жестко переставляя на надежный, глубоко вросший в землю валун.

Я стояла, привалившись плечом к холодной, шершавой скале, и тяжело, с хрипом дышала, глядя перед собой мутным взглядом. Затем медленно опустила глаза на свои руки. Кожа на ладонях и подушечках пальцев была глубоко рассечена в нескольких местах. Из ровных порезов обильно выступала густая, темная кровь, мгновенно смешиваясь с серой каменной пылью и грязью.

Слава посмотрел на мои окровавленные руки. В его выцветших глазах не было ни капли жалости, ни упрека за мою оплошность, ни желания читать нотации. Он не кудахтал надо мной, не предлагал разбить походную аптечку, чтобы подуть на ранки, или повернуть назад. Он воспринимал эту кровь как честную плату за высоту.