Примерно через два часа монотонного, гипнотического движения я поймала себя на удивительном ощущении. В моей голове образовался абсолютный, стерильный вакуум. Я не думала о Валентине. Я не прокручивала в памяти его жалкий, дерганый визит на мою кухню. Я не вспоминала агрессивно-сладкий запах нишевого парфюма Инги. Из меня начисто выветрились все рецепты борщей, графики больничных дежурств и мысли о пенсионном дожитии. Мое сознание сузилось до размера одного-единственного шага. Скользкий корень. Покрытый колючим лишайником камень. Яма с черной торфяной водой. Вдох. Выдох. Это был чистый, первобытный дзен, где существовала только биомеханика и конкретная цель.
Ближе к полудню рельеф начал заметно меняться. Деревья расступились, открывая вид на широкую, унылую низину, затянутую низким, клочковатым туманом. Воздух здесь был ощутимо холоднее и густо пах застоявшейся водой, сероводородом и гниющей древесиной.
Буран, бежавший метрах в десяти впереди, вдруг резко затормозил. Шерсть на загривке лайки встала жестким, агрессивным гребнем, из пасти вырвалось низкое, вибрирующее рычание, направленное куда-то в сырую мглу.
Слава мгновенно остановился и поднял сжатый кулак правой руки в глухой тактической перчатке. Я замерла на месте, тяжело дыша, стараясь даже не скрипеть резиной подошв. Инспектор сделал несколько мягких, абсолютно бесшумных шагов к краю размытой глинистой тропы, уходящей прямо в заросли высокого, пожухлого камыша, и медленно опустился на корточки.
Я подошла ближе, всматриваясь во влажную землю.
На самом краю глубокой лужи, в мягкой, рыжей уральской глине, предельно четко отпечатались следы. Они были совсем свежими - мутная, коричневая болотная вода еще не успела полностью заполнить продавленные углубления. Слева виднелся широкий, глубокий протектор тяжелого резинового сапога, который вдавливался в почву уверенно и грубо. Типичная, дешевая обувь местного браконьера. А вот справа, чуть скользя и увязая, отпечатался совершенно нелепый, чужеродный для этих мест след. Узкий мысок, гладкая подошва без агрессивного протектора и четко вдавленная ямка от небольшого, но явного, совершенно не функционального каблука. Городские демисезонные ботинки, которые покупают для красивого выхода из машины на чистый асфальт.
- Мишка-Рваный, - глухо, почти беззвучно констатировал Слава, не поднимая головы и рассматривая смятый папоротник. - Прошел здесь часа четыре назад, еще до рассвета. Шли с фонарями.
Я смотрела на этот узкий женский отпечаток, и внутри меня стремительно, как брошенный в сухую сосновую хвою спичечный коробок, вспыхнула жесткая, холодная злость. Злость человека, чье ремесло и чье наследие пытаются украсть. Городская дизайнерша действительно пошла в тайгу, наивно надеясь купить право на вековую историю за пачку пятитысячных купюр. Инга была здесь, она месила эту грязь, и самое главное - она опережала нас.