- Анфиса, - его голос прозвучал тихо, лишенный прежней бархатистой уверенности. Он сделал шаг вперед, но тут же затормозил, наткнувшись на мой взгляд.

Я стояла перед ним в своей мембранной штормовке, покрытой серыми разводами высохшей глины. Мои светлые штаны табачного цвета были грязными на коленях после вчерашнего спуска по каменной сыпухе. На ногах - тяжелые треккинговые ботинки с налипшей болотной тиной, а руки замотаны грубой белой марлей, сквозь которую местами проступили темные пятна подсохшей сукровицы. Седые волосы выбились из строгого пучка и путались на ветру.

Мы представляли собой странный контраст. Он - чистый, но сломленный и пустой изнутри. Я - грязная, раненая, но твердая, как лиственничный брус.

Валентин открыл рот, чтобы что-то сказать, но его взгляд сместился чуть влево, за мое плечо.

Там, у калитки, хлопнула тяжелая дверь УАЗа. Слава Донцов медленно подошел к забору, прислонился плечом к крашеному деревянному столбу и привычным движением поправил ремень карабина за спиной. Он не делал угрожающих жестов, не лез вперед и не пытался играть роль защитника. Он просто стоял, скрестив свои перебинтованные марлей ладони на груди, молча контролируя периметр. Его крупная фигура в брезентовой куртке казалась продолжением этого лесного пейзажа, надежным и непреодолимым препятствием для любого чужака.

Буран сел у его ног, преданно заглядывая в лицо хозяина, но не сводя чутких ушей с Валентина.

Донцов не пытался казаться хозяином положения, он просто был им. Ему не нужно было кричать, угрожать или демонстрировать превосходство. Его спокойная сила пугала Валентина гораздо сильнее, чем если бы Слава начал размахивать кулаками. Мой бывший муж всегда терялся перед людьми, которые умели делать что-то руками вне рамок рафинированного искусства. Для него лесорубы, спасатели и инспекторы всегда были фоновыми персонажами, обслуживающим персоналом его комфортной жизни. И обнаружить, что один из таких людей сейчас молча стоит за моей спиной, для него было сокрушительным ударом по эго.

Я видела, как на лице моего бывшего мужа отразилась целая гамма эмоций. Сначала - непонимание, которое быстро сменилось уколом острой, почти детской мужской обиды, а затем - глухим, липким страхом. Валентин всегда гордился своим утонченным вкусом, своей способностью понимать сложные формы и тонкие текстуры. Он презирал грубую физическую силу. Но сейчас, глядя на этого плечистого лесинспектора, он вдруг очень четко осознал, что все его аргументы, его былая монополия на мое внимание и его претензии на общее имущество здесь не стоят ничего.