- Анфиса, - произнес Валентин осторожно. - Давай без истерик.

Я даже улыбнулась.

- У нас с тобой за весь вечер истерика была только у твоей карельской березы, которую Инга назвала дровами.

Он дернулся.

- Не цепляйся к словам. Я говорю о серьезном. Чертежи Бороздова имеют колоссальную историческую и коммерческую ценность. Ты медицинская сестра, ты не понимаешь, как с такими вещами обращаться.

Вот оно. Старое, родное, почти домашнее. «Ты не понимаешь». Этой фразой можно было накрывать любые мои попытки выйти из роли удобной жены. Ты не понимаешь рынок антикварной мебели. Ты не понимаешь эстетику. Ты не понимаешь, почему мужчине в его возрасте нужна свежая энергия, а не запах борща и мази для суставов. Ты не понимаешь, Анфиса, просто доверься.

Больше не действовало.

- Я понимаю, что это наследие мастера и Лесных Ключей, - сказала я. - И что оно не должно оказаться в чьей-то частной мастерской под видом вдохновения.

Валентин медленно встал. Колено у него хрустнуло. Он поморщился, но сделал вид, что не заметил.

- Ты хочешь отдать это государству? Серьезно? Людям, которые запрут бумаги в фондохранилище, повесят пару сканов в унылом зале и забудут? Я мог бы восстановить школу Бороздова. Сделать коллекцию. Показать миру.

- И подписать своим именем.

- Я мастер!

- Был.

Слово вышло тихим, но попало точно. Он побледнел. Для Валентина это было страшнее измены, бедности и гостиницы у вокзала. Не быть мастером. Оказаться человеком, который годами говорил о великом дереве, а сам не заметил, как прогнил внутри.

- Ты не имеешь права так со мной, - сказал он.

- Имею. Как частное лицо, нашедшее архив по карте покойной пациентки и передающее его законному хранителю.

- Это совместно нажитое!

Я посмотрела на него почти с любопытством.

- Валя, мы уже разведены. И даже если бы не были, старинные дневники, найденные в тайге, не являются твоей супружеской долей за годы морального обслуживания твоего таланта.

- Ты стала жестокой.

- Нет. Просто у меня закончилась бесплатная анестезия для твоего эго.

Он шагнул к рюкзаку.

Снаружи коротко хлопнула дверца УАЗа. Я не обернулась, но Валентин остановился. Слава все еще ждал у забора. Он не входил, не стучал, не изображал ревнивого защитника. Просто был там. В мире, где у Валентина больше не получалось закрыть меня на кухне словами, это присутствие действовало лучше замка.

- Не надо, - сказала я. - Не унижай себя.

- Я хочу посмотреть.

- Нет.

- Анфиса!

- Нет.

Он вдруг стал очень старым. Не по возрасту. По выражению лица. Так стареют люди, у которых отнимают последнюю иллюзию: что если правильно надавить, прежний порядок вещей вернется.