Я бережно извлекла хрупкую кальку. Разложила ее на идеально чистой деревянной столешнице. Включила настольную лампу. Теплый, густой желтый свет залил пожелтевший от времени документ, высвечивая нарисованные черной тушью изгибы рек, штриховки лесных массивов и тот самый жирный, безапелляционный крест с убористой подписью "Заимка Рыжий Камень". Бумага была чуть влажной на ощупь от конденсата. Я оставила ее лежать под лампой, чтобы она просохла в тепле квартиры.

Я развернулась, собираясь сделать мучительный шаг в сторону ванной комнаты. Предвкушение горячей воды уже начало расслаблять сведенные судорогой плечи.

И в этот момент в абсолютной, звенящей тишине квартиры раздался звук, от которого кровеносные сосуды мгновенно сузились, а боль в ноге разом отошла на второй план.

Сухой, мягкий щелчок в замке входной двери. Механизм провернулся один раз. Затем второй.

Я замерла посреди кухни, тяжело опираясь обеими руками на рябиновую палку. Я не меняла замки. Прошла всего одна сумасшедшая неделя с того вечера, как Валентин аккуратно собрал свои рыжие кожаные чемоданы и оставил свою связку ключей на комоде. Мы прожили вместе двадцать пять лет в абсолютном, незыблемом доверии. У меня просто не укладывалось в голове, что от человека, с которым ты делил постель и ел за одним столом четверть века, нужно немедленно баррикадироваться железными засовами и вызывать слесаря. Всю эту неделю я работала в поликлинике, оформляла бумаги у нотариуса, выживала в тайге. И, как оказалось, моя беспечность стоила дорого. У Валентина, как у любого практичного мастера, всегда был запасной комплект ключей в его рабочем ателье.

Тяжелая дверь бесцеремонно распахнулась, впуская в прихожую гулкий сквозняк из подъезда. На пороге появился мой бывший муж.

Я смотрела на него из глубины полутемного коридора, и во мне мгновенно включилась та самая процедурная медсестра, привыкшая с порога оценивать клиническое состояние пациента. Передо мной стоял вовсе не карикатурный оборванец, выброшенный на улицу. Валентин был одет в тот самый дорогущий, зауженный итальянский пиджак и черную кашемировую водолазку, которые заставила его купить Инга. Эти вещи кричали о статусе и деньгах. Но лоск дал непоправимую трещину, обнажив внутренний распад личности.

Жесткая формующая ткань пиджака, рассчитанная на юношескую осанку, нелепо топорщилась на его уставших плечах, откровенно стесняя движения. Дорогой кашемир на локтях замялся. Его всегда безупречная седина на висках, которую он укладывал с педантичностью маньяка-эстета, сейчас была сальной и растрепанной. Лицо приобрело тот самый землистый, пугающий оттенок, который бывает у людей, длительное время страдающих от бессонницы и спазмов сосудов. Под глазами залегли глубокие, болезненные тени. Воздух в коридоре мгновенно наполнился тяжелым, удушливым запахом его нишевого парфюма с нотами амбры, но теперь этот аромат смешивался с острым, кислым запахом нервного мужского пота.