— Смотри, — шепнул я, трогая Володьку за плечо, — Что-то чернеет — там в тумане…

Он нахмурился и качнул головой:

— Дерево. Или куст.

— Раньше здесь не было кустов!

— Ты просто забыл.

— Кусты начинаются после родника.

— А вон тебе и родник, — Володька усмехнулся, — Да, расслабься ты, здесь не Зона!

Он старше меня на три года. К тому же, местный — хорошо знает этот район.

И, правда, чего я так разволновался? Тьфу! Словно сопливая девчонка…

Мы идём, не меняя направления — по склону оврага между болотистой низиной и скрытым в тумане лесом. Собственно, у нас и выбора нет — лезть в чащу опасно, ещё нарвёшься на какую-то «изменённую» травку, а топать по колено в болотной жиже — удовольствие для дебилов.

Володька спокойно шагает по тропинке.

А я… яхочу оставаться дальше от всего, что темнеет во мгле. Иду по осоке и… левой ногой глубоко проваливаюсь в грязь!

Я — дебил!

Пока вытаскиваю ногу — гнилой шнурок лопается, и кроссовок остаётся в болоте. Кое-как его оттуда выковыриваю.

Что за день сегодня⁈

Володька смеется. Но ждать меня не собирается:

— Догоняй!

Я сажусь прямо на мокрую траву, вытираю об неё же облепленный грязью кроссовок. Связываю лопнувший шнурок.

Когда поднимаю глаза — Пилипенко уже и след простыл.

Он что, нарочно⁈

— Эй!

Только этого не хватало — остаться тут одному!

Я торопливо обуваюсь и бегу по тропинке.

— Эй! Володька!

А он, гад, не отзывается…

Лишь какой-то странный сдавленный звук долетает впереди справа — от неясного силуэта в тумане.

Я вздрагиваю и делаю шаг в том направлении:

— Дурачок, это ведь не смешно…

Я уже злюсь. Я готов дать ему в ухо — по фиг, что он старше и сильнее! Решительно двигаюсь на звук.

И через десяток метров цепенею, будто примороженная муха.

— … А это мутант или аномалия?

— До сих пор нет единого мнения.

— То есть, вообще ничего не понятно? — удивился Зыков.

— А гдеоно водится? — уточнил Корнев.

— Где? — я закрыл глаза и провёл пальцами по столу, — А ты вообрази — выходишь ночью из подъезда. Сворачиваешь в темный переулок. И вдруг…

Аня Бруша громко роняет пенал.

Вика Лазарева на последней парте взвизгивает от избытка чувств.

Мальчишки оглядываются и хихикают.

Я тоже улыбаюсь.

И отворачиваюсь к окну.

…Я вижу Володьку.

Верхняя половина его тела торчит из какой-то черной хреновины, напоминающей широкий резиновый раструб. И этот, живой колышущийся раструб — часть чего-то огромного тёмного, скрытого в дымке.

Володька смотрит на меня расширенными глазами. Его губы вздрагивают, будто он хочет крикнуть. Но вместо этого, из его груди вырывается всё тот же сдавленный хрип:

— Помоги…