Кто-то сдавленно крикнул. Я отвернулся посмотреть, кто, а когда, ожидая взрыва, вновь глянул на полосу, то увидел «семерку», медленно катившую по бетону. Как Гридинский сумел ее посадить?
Тягач притащил самолет на стоянку. Гридинский выбрался из кабины.
— Это я виноват. Слишком резко поддал газу.
— Там автоматический ограничитель. Турбина попросту не отреагирует на такие манипуляции. Ну, то есть, отреагирует, но плавно, с обычной скоростью. Надо разбираться, почему двигатель встал.
— Оба двигателя, — поправил меня Гридинский.
— Вот именно. Томашевичу работы подвалило. Фернандо попотеть придется.
— Значит, полеты отменяются?
— Нет. Есть еще «десятка». Не будем отставать от графика. Но сначала я сам проверю машину.
Зачем я это сказал? Никто не ставил мне конкретных сроков. Впрочем, ежу понятно: нужно готовить инструкторов быстрее. А лучше — еще вчера.
Я занял место в кабине «десятки». Сердце бешено заколотилось. Все осталось как в тот день, когда я, нажав на гашетку, принес в жертву Родине самое дорогое для меня на свете. Моя жизнь — мелочь по сравнению с потерей жены, любимой и единственной. Я бы с удовольствием отдал ее, лишь бы Марина осталась жива. Но история не терпит сослагательного наклонения, как говорил один немецкий профессор.
Я поднял «десятку» в воздух и несколько секунд летел прямо, прислушиваясь к дыханию машины. Прямо по курсу темнела лента Москвы-реки. Далеко в стороне, точно огни уходящего поезда, сверкали на солнце новые рубиновые звезды Кремля. Жаль, никто, кроме меня, сейчас не видит их с высоты.
Истребитель вел себя превосходно. Я перевернул его на спину, бросил вниз, потом выполнил петлю и боевым разворотом снова набрал высоту. После юркой «семерки» управление показалось немного дубовым. Да и разгонялась «десятка» куда хуже: двигатели слабее при большей массе. Ничего. И так сойдет.
Я с трудом подавил желание промчаться над пассажирским поездом — паровоз выбрасывал в небо клубы дыма, и повел самолет на посадку.
Двое из трех моих ненаглядных слушателей напряженно следили за мной. Только вытянутое лицо Гридинского хранило спокойное, даже безмятежное выражение. Лишьглаза сверкали юношеским задором и удалью: молодец инструктор, так держать!
— Вперед и в небо! По старшинству, как раньше, — сказал я и спрыгнул из кабины на землю, не дождавшись, пока Фернандо принесет стремянку. — Только не зарывайтесь. «Десятка» не такая вертлявая, как «семерка». Не наглотайтесь земли случайно.
Полеты продолжались до вечера. Двигатели смолкли, только когда сумерки серым крылом смахнули дневные краски. Тягач утащил усталый истребитель в ангар.