— Я сказал — сведения, — холодно повторил я. — Но поверьте опыту: если Третье отделение начнёт копать целенаправленно, доказательства найдутся. Вы же прекрасно понимаете, что происходит с капиталами и репутацией дома, когда их владельца берут в разработку по такой статье.

Я внимательно наблюдал за его реакцией. С моей стороны это был блеф чистейшей воды, но блеф, основанный на знании системы и человеческой природы. Страх — отличный катализатор.

— Поэтому, — заключил я, делая вид, что проверяю часы, — я и решил заранее обезопасить свои скромные вклады от возможных… потрясений.

— Поверьте ваше сиятельство это чудовищная ошибка. Я немедленно начну разбирательство и поверьте ничего подобного не может быть.

Решил нагнать жути до конца.

— Михаил Давыдович, — начал я, понизив голос до почти доверительного, но вставив в него жёсткость. — Поверьте человеку, который видел разные бунты. Нет на свете ничего страшнее русского бунта. Французская революция с её декларациями и гильотинами — это учёные дети в песочнице по сравнению с тем, что происходит здесь, когда терпение лопается. Это не политика. Это стихия. Это русский мужик с топором, для которого ваш банк, ваши векселя, ваши европейские манеры — всё это одна сплошная «барская причуда», которую надо выжечь калёным железом. Он снесёт всё. Без разбора. Без плана. Без счёта. И первыми, кого найдут в этих кабинетах и выволокут на мостовую, будете вы. Ваши радикалы и революционеры в пенсне, которых вы сегодня финансируете, в тот же миг растворятся в толпе. А вы останетесь. Вилы и топоры не разбираются в тонкостях портфельных инвестиций. Вы, своими же руками, копаете не просто могилу. Вы роете яму, в которую положат всю империю вместе с вами.

Бломберг смотрел на меня, будто я говорил на непонятном, чудовищном языке. Его прагматичный мир трещал по швам от этой архаичной, звериной образности.

— Нет… Этого не может быть, — выдохнул он скорее рефлекторно, чем осмысленно. Его логика отказывалась принимать этот апокалиптический сценарий.

Я дал ему паузу, позволив картине ужаса улечь его. Потом, будто случайно, сменил тему, сделав голос лёгким и деловым:

— Кстати, Михаил Давыдович, ваш дом и банк… они ведь являются часть системы Ротшильдов? Или я ошибаюсь?

Вопрос прозвучал как невинный интерес. Эффект был сравним с ударом обухом.

— Нет… то есть да, но… — Он запнулся, глаза округлились от нового, ещё более леденящего удивления. Как я мог знать такие детали его финансовой кухни? — Но как вы?!.

— Так вот, — мягко, почти любезно перебил я его замешательство. — Поскольку у вас, несомненно, есть прямой выход на парижский дом, сделайте мне одолжение. Передайте от меня лично господину Ротшильду, что Шайтан-Иван недоволен, некоторыми нарушениями наших… негласных договорённостей. Пока — всего лишь недоволен.