— Здравствуйте, Михаил Давыдович! — я произнёс это легко, делая вид, что не замечаю его остолбенения.

— Здравствуйте… э-э… — его голос, обычно бархатный и уверенный, на миг сорвался. Он искал обращение, не зная правил новой игры.

— Генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, Пётр Алексеевич, — представился я чётко, отчеканивая каждое слово, словно обозначая новые рамки общения.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Признаться, визит… весьма неожиданный, — Бломберг с трудом возвращал себе контроль. Он жестом пригласил меня сесть, но сам оставался на ногах, будто я застал его не в кабинете, а на краю пропасти. — Осмелюсь спросить, с чем связан ваш визит?

— Причина, в общем-то, прежняя, Михаил Давыдович, — откинулся я в кресле, приняв непринуждённую позу. — Состояние моих финансов. Некоторые… изменения в структуре активов. И ваша консультация относительно дел вашего собственного предприятия. Возможно, я закрою все счета у вас и переведу их в другой банк.

На его лице промелькнула тень неподдельной тревоги, которую он тут же попытался скрыть за маской деловой озабоченности.

— Чем же мы могли не угодить вашему сиятельству? До сих пор, насколько мне известно, претензий к работе нашего дома не возникало…

— Именно что до сих пор, — мягко, но неумолимо парировал я. — Но об этом позже. Сейчас мне требуется полная и детальная сводка о состоянии моих дел. Всё, что есть.

— Да-да, конечно, ваше сиятельство! — Бломберг вскочил, словно на пружинах. Его растерянность была явной. — Потребуется некоторое время на подготовку бумаг… Ваш визит, должен признать, застал нас врасплох.

— Я понимаю, — кивнул я, наблюдая за его переживаниями его. Затем, не повышая голоса, позвал: — Аслан!

Дверь открылась беззвучно, и в кабинет вошёл мой черкес. Его безразличный, холодный взгляд скользнул по Бломбергу, заставив того невольно отступить на шаг. Аслан нёс небольшой футляр из тёмного ореха. По моему едва уловимому знаку он положил футляр на полированную столешницу между мной и Бломбергом и так же безмолвно удалился.

Михаил Давыдович замер, уставившись на футляр. Сначала в его глазах читалось лишь недоумение, но затем, по мере того как он узнавал форму и отделку, оно сменилось изумлением, а потом и чистой, детской радостью, вспыхнувшей вопреки всей его солидности.

— Неужели это… — начал он, но голос сорвался на полуслове.

Я не стал отвечать, лишь позволил уголку губ приподняться в загадочной полуулыбке, давая ему время на мучительные и сладкие догадки.

Его руки, обычно твёрдые и уверенные, теперь слегка дрожали, когда он потянулся к застёжкам. Осторожно, как священную реликвию, он открыл крышку футляра, обитую изнутри шёлком.