— Да, Марьяна. Случилось. И это касается тебя. Лично тебя.

Она напряглась, заглядывая ему в глаза, ища в них ответ.

— Что бы ни было, рассказывай, Костя.

— Кажется, нашли твою природную мать.

— Какую… мать? — прошептала Марьяна, совершенно растерявшись.

Костя медленно, подробно пересказал ей всё, что услышал от командира. Она слушала, не прерывая, и с её лица понемногу сходило живое выражение, уступая место немому изумлению.

— Значит, я сербка. И зовут меня… Мария Костич, — она произнесла это имя будто чужое, задумчиво теребя конец своей толстой косы. — Я ничего не помню… Совсем. Только как открыла глаза и увидела отца. И то — обрывками. Осталось только чувство… страха. И что мамы нет.

Она не замечала, как по её неподвижным щекам медленно потекли слёзы.

— Я всегда знала, что приёмная. Отец с матерью никогда не скрывали. Они любили меня, как родную. А она… кто она, моя мать?

— Её зовут Милица. Вернее, звали. Теперь она жена египетского купца, у неё двое сыновей. Её взяли в полон, продали… Она была рабыней. Теперь свободна, но уехать не может. Приняла ислам.

— Не мне её судить, — глухо сказала Марьяна. — Я даже представить не могу, каково это — видеть, как твоё дитя бросают на смерть.

— Её связали и увезли, она не могла ничего сделать. Твой отец, погиб в той схватке.

Костя взял её руку в свои.

— Марьяна, если всё подтвердится… ты станешь Марией Николаевной Костич. Дворянкой из старого сербского рода.

Она быстро подняла на него глаза, и в них мелькнула неподдельная тревога.

— А это… это имеет для тебя большое значение?

— Ты же знаешь, что нет, — твёрдо ответил он, сжимая её пальцы. — Никакого. Я взял тебя в жёны по велению сердца. По любви. И ты не должна в этом сомневаться. Никогда.

— Прости, Костя… — она устало опустила голову ему на плечо. — Это так неожиданно. Я даже не знаю, что думать. Но маму… ту, что вырастила, и сестёр — я никогда не брошу.

— А кто тебе сказал, что их нужно бросать? — мягко укорил он её, обнимая. — Никто никого не бросает. Мы просто… будем знать. Вот и всё.

Есаул Лермонтов сидел в седле своего каурого жеребца — честный трофей, выбранный им в одном из последних рейдов. Его лицо, нахмуренное и недовольное, было обращено к командиру четвёртой сотни и его хорунжему. Молчание, тянувшееся уже добрую минуту, давило на них сильнее любой брани.

— Сотник, — наконец раздался ровный, холодный голос Лермонтова. — И ты называешь это тактическим перестроением? Медленно. Мало того, что медленно, так ещё и не перестроение, а чёрт знает что. Какая была команда?

— «Противник слева. В две шеренги», — глухо пробормотал сотник.