— А что сделали твои бойцы? — есаул не повышал тона, но каждое слово било наотмашь. — Как стадо баранов повернулись гуртом налево и окончательно запутались. Насчёт баранов я, пожалуй, погорячился. Они куда проворнее слушаются пастуха. Какой из этого следует вывод, сотник?

Сотник и хорунжий стояли, потупившись, их лица пылали от обиды и — что хуже — от полного понимания своей вины.

— Значит так, — отрезал Лермонтов. — Ровно через неделю буду здесь с проверкой. И не дай Бог, хоть что-то будет не так. Вылетите из бригады. Со свистом. Оба. Веселов! — обернулся есаул к подъехавшему командиру второго батальона. — Ты их на должности рекомендовал?

— Никак нет, господин есаул. Присланы по распределению из штаба войска.

— Всё. Свободны. И чтоб помнили, что я сказал.

Когда провинившиеся отошли, Лермонтов тронул коня и поехал рядом с Веселовым в сторону базы.

— Что, Ерёма, сынки чьи-то? — спросил Михаил уже без официальной строгости.

— Попал в точку, Михайло. Сотник — сын того самого войскового старшины, что при штабе окопался.

— Твою мать, — с досадой сплюнул Лермонтов. — Никак без этого не обходится.

— Да он-то, в целом, парень неплохой, — вступился Веселов. — И курсы закончил хорошо. Молод, сноровки нет. Да и сотня у него — сборная солянка, с бору по сосенке. Всего три месяца как вместе. Притрутся.

— Ерёма, нас в рейд могут поднять в любой момент.

— В рейд этой сотне ещё рановато, — озабоченно покачал головой Веселов. — С тремя остальными пойду.

— А если прикажут всей бригадой выступать? Ладно, не будем гадать. Но в следующий раз, Ерёма, спрошу строго с тебя. Не обессудь.

— Какие уж тут обиды, Михаил Юрьевич, — вздохнул Веселов. — Будем гонять, как нас когда-то командир гонял и раком ставил. И слова поперёк не скажешь — сам первый выходил и показывал, как надо.

Он усмехнулся, вспоминая свои первые недели в Пластуновке. — Я по первости утром на карачках подымался. Тело как деревянное. Каждое утро думал уходить из пластунов. А как командир подденет за живое, так от злости и обиды думаю: «Хрен тебе. Веселова голыми руками не возьмёшь». Так и выдюжил. Лермонтов весело засмеялся: — Не поверишь, Ерёма, у меня всё так же было. Один в один. Теперь они смеялись вдвоём.

Михаил, мерно покачиваясь в седле, позволил себе на миг отвлечься от службы. Мысли его были радостными: он вспомнил недавно изданный сборник своих стихов и рассказов. Бабушка, его самый строгий и бесценный критик, собрала все рукописи, копившиеся годами, и на собственные средства выпустила книгу. Последний раздел был посвящён Лейле. Бабушка, обычно скупая на похвалы, была восхищена этими стихами о любви и уверяла, что весь тираж — двести экземпляров — разошёлся за десять дней. Теперь она планировала заказать повторный тираж. Лейла же просто светилась от счастья. Даже его сиятельство, генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, выразил одобрение и предлагал оплатить издание, бабушка вежливо, но твёрдо отказалась: они с Лейлой и так были бесконечно обязаны его доброте, проживая в графском доме. Михаил тихо улыбался, глядя на уходящую вдаль дорогу.