Я люблю Лидию тоже больше всех на свете.
Ее легче любить, когда она не передо мной. Она мне нравится гораздо больше, когда ее нет рядом.
Отец уходит спать сразу после ужина, не в силах выносить нервное постукивание моей ноги и вынужденную веселость матери.
В гостиной остались только мама и я. Снаружи на Белгрейв-сквер темно и тихо. Внутри — хор звуков, которые я хорошо знаю: тиканье напольных часов, потрескивание огня и непрекращающийся скрип маминого пера.
Она занимается этим с тех самых пор, как я еще не родилась, выплескивая каждую мысль, посетившую ее за день, в дневник. По всему дому разбросаны целые тома — они втиснуты в книжные полки и стоят шаткими стопками рядом с потертыми креслами.
Я занята собственной перепиской; я в долгу перед Этель, ей нужно ответить. Сейчас ей уже за восемьдесят, она редко покидает свой дом в Брэдфорде, но мы с ней годами переписываемся о нашем общем интересе к фейри. Мне было двенадцать, когда Лидия и Грир сказали мне, что магией одержимы только малыши, а королеву почитают только низшие слои общества, поэтому они больше не хотят говорить со мной об Иных.
Они были правы, по крайней мере отчасти. Только простолюдины, живущие далеко за пределами центральных графств, надевают фальшивые заостренные уши, чтобы отпраздновать День королевы, отмечая день, когда королева Мор прибыла в Англию. Это они вешают ее портреты в старых часовнях и возводят памятники в ее честь. Титулованной девице вроде меня было совершенно не подобающе находить фейри интересными.
Лондонское дворянство любит думать, что мы близки к ней по статусу, хотя, конечно, это не так. Думаю, она позволила нам сохранить традиции Англии, которой когда-то правили люди, — например, наш парад дебютанток, — чтобы дать нам иллюзию, будто у нас еще осталась хоть какая-то власть. Бессмертная королева, позволяющая английскому высшему обществу продолжать наши маленькие ритуалы, — это как снисходительный родитель, протягивающий плачущему ребенку игрушку.
Именно такими мыслями я делюсь в письмах к Этель. Когда Лидия и Грир отвергли меня, у меня остались только тайные письма соседке двоюродной бабушки моего отца. Теперь мы пишем друг другу не так часто, но мне важно знать, что она здорова. Она была единственным человеком, кому я рассказала свою теорию о том, что Лидия провалилась через дверь фейри. Я знала, что она единственный человек на земле, который не будет надо мной смеяться.
— Как думаешь, о чем попросят другие девушки в этом году? — небрежно спрашивает мама, словно только что об этом подумала, хотя последний час она тревожно поглядела на меня поверх своего листа. — У дочери Ито такое милое личико, а денег больше, чем она знает, куда девать. Может, она попросит лучше играть на фортепиано. На концерте в день летнего солнцестояния в прошлом году она не произвела особого впечатления.