Я отстраняюсь и смотрю на него. Мы оба тяжело дышим, и в лунном свете он кажется почти невыносимо красивым. Я тянусь вверх и провожу пальцем по линии его идеальных бровей, по острому подбородку, по впадинам скул. Я заправляю прядь волос ему за ухо, чтобы разглядеть вблизи слегка заостренный кончик.
— Это только начало, — говорю я.
Он улыбается, и я не могу удержаться, чтобы не ткнуть пальцем в его ямочку. Он прижимается лицом к моей ладони.
— Хорошо. Потому что я не намерен на этом останавливаться.
— Где Эммет? Я не видела его сегодня вечером, — спрашиваю я позже у Лотти, когда она расплетает мои волосы.
Ее пальцы замирают.
— Он уехал. Отправился на охоту или что-то в этом роде.
Он говорил, что у него никогда не было склонности к охоте. Уехал. Почему он не попрощался?
— Когда он вернется?
— Думаю, не скоро. Он взял одежды на месяц или два. Его камердинер жаловался на это весь день.
— Когда его брат вот-вот обручится? Это кажется странным.
Лотти просто пожимает плечами.
— В духе Эммета. Он всегда находил способ увильнуть от важных событий. Удивлена, что он тебе не сказал, — говорит Лотти. — Он написал записку Фейт. Я доставила ее сегодня утром. Возможно, у нее есть подробности.
Я хмурюсь, глядя на свое отражение в зеркале.
— Возможно.
— О! — восклицает Лотти. — Кстати, о де Верах. — Она достает из переднего кармана своего фартука мою записку, ту самую, что была адресована отцу Эммета. — Принц-консорт Эдгар тоже уехал, судя по всему, еще несколько недель назад.
— Почему?
Лотти хмурит брови.
— Знаешь, это самая странная вещь, абсолютно никто не знает. От него не было ни единой весточки.
Из приоткрытого окна тянет прохладным ветерком, но вовсе не поэтому мне вдруг становится холодно. На меня наваливается осознание: сезон почти окончен, а я осталась совершенно одна.
Фейт Фэрчайлд
Впервые я поняла, что мать лжет мне, когда мне было четыре года. Она уложила меня в постель, поцеловала в лоб и прошептала то, что шептала всегда:
— Спокойной ночи, моя милая девочка. Молись, и пусть твой папа на небесах присматривает за тобой.
Я уже некоторое время осознавала, что моя семья отличается от семей других детей. Мы с мамой жили на верхнем этаже пансиона, только вдвоем. У других детей были братья, сестры, отцы и большие зеленые лужайки, по которым можно бегать, а у меня были только мама и тот маленький мирок, который мы создали сами.
Но тот день был другим. Первое, что я заметила — в нашей квартире был мужчина. Кажется, до этого момента здесь никогда не бывало мужчин. В доме всегда жили постояльцы. Они учили меня играть в шахматы в общей гостиной внизу или позволяли помогать им развешивать белье в саду, но внутри нашего чердака всегда были только мама и я.