Бледно-голубое платье Олив усыпано живокостью, платье Мэрион — маргаритками, а наряд Фейт — нарциссами, которые выглядят до странности по-свадебному.
Праздник проходит в огромных садах Хинчингбруков. Они развесили хрустальные люстры на деревьях, расставили изящные столы с пастельными петифурами и привязали радужные ленты к карнизам, балконам и живым изгородям.
Мы общаемся часами, пока оркестр играет жизнерадостные мелодии, плывущие над садами.
Я стою в розовом саду с набитым пирожным ртом, когда меня кто-то дергает за рукав. Я оборачиваюсь и вижу Эммета, стоящего под ярким солнцем в ярко-синем сюртуке с золотой окантовкой. Сегодня он выглядит как настоящий принц: волосы наконец укрощены и больше не падают на лоб. Это первая наша встреча после катастрофической охоты, и при виде его лица меня охватывает облегчение. Но вслед за ним приходит знакомая ноющая боль прямо в центре груди. Было бы лучше, если бы я могла забыть четкую линию его челюсти, крошечную морщинку в уголках глаз, его темные ресницы, его чувственные губы. Его лицо каменное, словно он ничего не чувствует, глядя на меня.
— Гостиная внизу, через пять минут, — шепчет он, а затем снова небрежно прогуливается по саду, как будто мы вообще не разговаривали.
Я пробираюсь сквозь толпу гостей и пять минут спустя нахожу дверь в гостиную Хинчингбруков в тихом боковом коридоре.
Вот максимально подробный перевод:
Внутри было темно: шторы плотно задернуты, а мебель укрыта белыми чехлами. Я прохаживалась взад-вперед минуту или две, пока дверная ручка не повернулась и в комнату не вошел Эммет — он двигался широким, уверенным шагом.
— Добрый день, леди Айви, — произнес он.
— Мы что, снова вернулись к формальностям после того, как… — Мы делили одну кровать, касались друг друга в темноте. Я не могла заставить себя произнести это вслух. Казалось, Эммет думал о том же: между нами промелькнул полный напряжения взгляд.
Мы замерли, услышав шаги в коридоре. Затем дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Брам. Я нырнула за диван, скрывшись из виду. Брам закрыл за собой дверь и повернул замок. Эммет застыл, ошеломленный и безмолвный.
Челюсть Брама сжалась.
— Я не дурак. Настало время наконец поговорить о том, что здесь происходит.
Глава двадцать шестая
— Брат. — Эммет протягивает руки к Браму, и привычная маска холодного отчуждения снова опускается на его лицо.
— Умоляю тебя, перестань обращаться со мной как с ребенком, — рявкает Брам. Я никогда не видела его таким. Его волосы растрепаны, бордовый бархатный сюртук сполз с одного плеча, а лицо, обычно открытое и доброе, искажено — кажется, он на грани слез.