Я собираю осколки в ладони, кипя от ярости. Я делаю еще один круг, так разозлившись, что снова спотыкаюсь, и вторая тарелка разлетается вдребезги у моих ног.
Острые края оставляют на пальцах крошечные, саднящие порезы.
Мой финальный этап — сольный народный танец. Пытка этого упражнения раскрывается быстро: если сбиваешься с шага, колени подкашиваются, бросая тебя на пол. Я падаю четыре раза, и каждое падение больнее предыдущего. Беззвучные слезы боли текут по моему лицу.
Прошло около пяти минут из десяти, когда чей-то крик пугает меня. Я тут же падаю на колени, словно у меня перерезали нити, как у марионетки. Ковер впивается в кожу сквозь тонкие чулки.
— Довольно! — Мэрион Торн стоит в другом углу комнаты, где проходит упражнение с тарелками. У ее ног лежит целая куча разбитого фарфора. Лакей бросается к осколкам, чтобы собрать их и вложить ей в руки, но Мэрион не позволяет этого сделать. Она делает шаг в сторону и одним широким взмахом руки опрокидывает стопку белых фарфоровых тарелок, лежавших в углу. Их там наверняка сотни, и они падают с оглушительным грохотом, который заставляет пол дрожать.
Музыка стихает. Остальные девушки вбегают из соседней комнаты. Наши руки в крови. Мы все в поту после часа этих усилий, тяжело дыша.
— Довольно! — говорит Мэрион еще раз. — Если Брам хочет взять меня в жены, он знает, где меня искать.
Она вылетает из комнаты, оставляя после себя лишь качающуюся дверь и ошеломленную тишину.
Глава двадцатая
Некоторое время мы просто смотрим друг на друга. Олив сует в рот указательный палец, чтобы унять кровотечение. Мое тело настолько дрожит от перенапряжения, что я падаю на диванчик, и Эмми, тяжело вздохнув, опускается рядом.
Словно ничего необычного не произошло, лакей звонит в свой золотой колокольчик, сигнализируя о начале следующего этапа.
По комнате пробегает понимающий взгляд, будто эта мысль одновременно осенила всех нас: если мы все откажемся продолжать, нельзя будет выбрать ни победительницу, ни проигравшую.
— Может, объявим ничью? — предлагает Грир.
— Как будто ты читаешь мои мысли, — отзывается Эмми.
— Согласна, — добавляю я.
— Очевидно, — говорит Фейт.
Олив просто кивает, не вынимая пальца изо рта.
Мы на середине лестницы, когда Олив внезапно останавливается. — Мой браслет! — восклицает она. — Должно быть, расстегнулся. Одну минуточку, я сейчас.
Пока мы ждем, я смотрю вверх на дерево, достигающее потолка: его зеленые листья слегка дрожат, а верхушки касаются ячеистого стекла.
Когда я впервые увидела это дерево в день Парада Пакта, я была полна решимости. Теперь же чувствую себя выжатой до последней капли.