— Это значит, что кто-то собирается тебя предать.
На его лице на миг промелькнула тревога, но он тут же сменил ее своей обычной доброй улыбкой:
— Только не ты.
Мне даже не нужно стараться — выпадет та же карта, что и последние несколько месяцев. Как бы я ни тасовала, всегда одно и то же. «Мир».
— Что это значит? — спрашивает он, когда я вытягиваю карту.
Это значит, что я собираюсь уйти.
— Что я могу получить всё, чего хочу, если только хватит смелости это взять.
Глядя на Брама в мерцании свечей, я с поразительным чувством понимаю: возможно, впервые в жизни у меня появилось что-то, ради чего хочется остаться.
Графиня Трибли дремлет в своем кресле, поэтому Брам провожает меня до коттеджа в одиночестве.
Он оставляет меня у входной двери, нежно поцеловав руку. Я внезапно понимаю, что имеют в виду люди, когда говорят о «бабочках в животе». В моем желудке их целый рой.
— Это было удовольствие, леди Ито.
— Для меня тоже, — отвечаю я и с удивлением осознаю, что говорю это искренне.
Он оборачивается как раз вовремя, чтобы не заметить мелькнувшее движение у боковой двери, но я вижу: его брат тайком выбирается из коттеджа и растворяется в ночи.
Глава восемнадцатая
У меня остались смутные воспоминания о том, как Мэрион читала у моей постели при свечах. Затем — как Грир заново перевязывала мне руки. «Вот что бывает, когда прыгаешь в Темзу с открытыми ранами», — отчитывает она, но голос её звучит мягко, а на лице читается беспокойство.
Заплатит ли Корона моей семье, если я умру вот так, или я стану просто еще одной девушкой Бентон, принесенной в жертву светским сплетням? Пожалуй, есть что-то комичное в том, чтобы попытаться устроить переворот против королевы и умереть от инфекции.
Начинаются сны — места, где цвета искажаются самым невероятным образом. Я на коронации, на моей голове корона. Я на чаепитии, а стены плавятся, словно шоколад, оставленный на солнце. Я скачу верхом на лошади по земле, которая совсем не похожа на эту.
Сильная, мозолистая рука касается моего лба, успокаивая, будто она может просто взять и смахнуть жар.
Каштановые волосы. Пронзительные глаза.
Этот сон кажется самым реальным.
Когда я снова открываю глаза, на посту сидит Олив. Она вскрикивает, сидя на стуле рядом с кроватью, и роняет книгу на пол.
— Ты проснулась! — восклицает она.
Я в сознании гораздо больше, чем за все последние дни, хотя все еще слишком слаба, чтобы поднять голову.
— Мы были уверены, что ты умрешь! — продолжает она, и я задаюсь вопросом, бывала ли у Олив хоть одна мысль, которую она не озвучила бы немедленно.