Мужчина был высоким, широкоплечим, с насмешливым лицом и густыми, тяжелыми бровями.
Второе, что я заметила — этот мужчина заставлял мою мать плакать.
Спустя четырнадцать лет воспоминание стало туманным. Думаю, я просто проснулась после дневного сна. Но я помню, что сказал мужчина, когда я забралась маме на колени, чтобы вытереть ее слезы:
— Я просто хотел увидеть свою дочь.
— Ты можешь видеть ее, когда захочешь, — ответила мама.
Он ходил по комнате, слишком большой для нее. Я боялась, что он опрокинет деревянную колыбель, в которой спала моя кукла.
— Ты же знаешь, это неправда, — сказал он.
Я сразу поняла, что этот незнакомец — мой отец, и что мама всю жизнь мне лгала. Она говорила, что мой отец был моряком и погиб в море. Каждую ночь я молилась за него, а он, мой отец, стоял прямо передо мной.
В тот день я усвоила ценный урок: никому нельзя доверять, любой человек может лгать в любую минуту, даже те, кого ты любишь больше всего на свете.
У меня не хватало смелости спросить об этом мать, пока мне не исполнилось десять. Она рассыпалась, как карточный домик, и рассказала мне всё, объяснив, что мой отец — лорд соседнего поместья. Когда мама работала у него горничной, у них случился роман. Она не использовала слово «роман», но я была уже достаточно взрослой, чтобы понять, что она имела в виду. Он не захотел признавать меня и бесцеремонно выгнал маму в тот же миг, как она сказала, что ждет ребенка.
Мама плакала, вспоминая его, ее сердце было разбито спустя столько лет. Мне стыдно за то презрение, которое я испытала к ней в тот момент. Я поклялась, что никогда не буду вести себя так жалко из-за какой-то ерунды, вроде мужчины. Моей следующей мыслью было желание сжечь его поместье дотла. Мы с мамой были совсем не похожи.
Несколько лет спустя я ушла из дома, переехав в Лондон в четырнадцать лет, чтобы учиться в Королевской балетной школе.
Танцы успокаивали мои метания. Я мало что могла контролировать в своей жизни, но могла управлять своим телом. Я обожала правила балета — их незыблемость. Балетмейстер била меня линейкой по лодыжкам, пока я не научилась делать идеальные тандю, фраппе или плие, и я никогда не могла объяснить другим, как сильно я наслаждалась каждым таким моментом.
Я работала часами перед зеркалом, пока мышцы не начинали гореть, а одежда не промокала насквозь от пота, но всё это стоило тех нескольких мгновений на сцене, когда казалось, что я действительно летаю.
Дни были длинными и одинокими. Я скучала по матери — мы были слишком зависимы друг от друга, и, хотя я знала, что это нездоровая привязанность, я тосковала по ней.