— Ты здесь? — голос Агу громогласно прозвучал у меня в голове, словно призрака подключили к усилителю.

— Здесь, — ответил я. — Только вижу хреново… как сквозь грязное стекло.

— Ты сейчас часть Мрака, а Мрак не видит ясно. Он больше чувствует…

Я попытался ощутить хоть что-то кроме окружающей меня липкой темноты. И почувствовал. Холод. Не тот приятный холодок силы, который бежал по меридианам. Это был пронизывающий холод могилы. Он проникал под кожу, в мышцы, в кости. Будто я нырнул в ледяную воду, да так там и остался.

Еще я чувствовал болезненное покалывание. Мелкое, противное, словно миллионы ледяных иголок вонзались в меня. Это было весьма неприятно. Даже больно. Похоже, Тень не хотела принимать живое. Она словно пыталась превратить мою плоть в такую же мёртвую материю, как сама.

Мутная пелена перед глазами отчего-то с каждым мгновением давила на глаза всё сильнее и сильнее, вызывая ломоту в глазницах. Казалось, ещё немного — и давление раздавит череп, а после вытечет наружу вместе с мозгами. Но самое страшное было не это.

Я почувствовал, как размываются границы. Сначала исчезло ощущение стоп. Просто перестало быть понятным, где заканчиваюсь я и начинается… Земля? Тень? Мрак? Затем я перестал чувствовать колени. Тень не просто окружала меня — она проникала внутрь, заменяя меня собой.

Правда, мои конечности и так были из тени. Но я перестал их ощущать. Тень была мягкой, податливой, но весьма настойчивой. Как вода, точащая камень. Она нашёптывала мне без слов, что можно расслабиться. Перестать сопротивляться. Стать частью её самой. Это же так просто. Никакой боли. Никакого холода. Только вечный покой.

Мысль о покое была сладкой.

— Сергей! — рявкнул Агу, и его голос пробил «вату», уже заполнившую мою голову. — Не слушай её! Ты живой! Вспомни свою боль!

Я вздрогнул. Боль? Да. У меня была боль. Я вспомнил свои ощущения после того, как очнулся в госпитале в этом искалеченном теле. Я сжал челюсти так сильно, что захрустели зубы. Это сработало.

Тень внутри зашипела, словно ядовитая змеюка, которой наступили на хвост. Она немного отступила, а я, наоборот, собрался. Я понял: чтобы не стать частью вековечного мрака, нужно постоянно доказывать ему, что ты чужой. Что ты живой. А живое — это боль. Это тепло. Это сопротивление.

Я собрал остатки воли в кулак. Вернее, попытался собрать, потому что пальцев тоже не чувствовал. Но я знал, что они есть. Я заставил меридианы «пульсировать» чаще, прокачивая сквозь них силу резерва. И эта энергия внутри меня вспыхнула обжигающим огнём. Этот огонь был слабым подобием той чудовищной боли, но он тоже помог.