— Почему вдруг?

— Там не рады гостям, особенно — после заката.

— С каких пор?

— Недели две. С тех пор, как Принцесса с мужем прибыла.

Собор Светлой Агаты по-прежнему стоял в лесах. Соборная площадь — одна из самых людных в Первой Зиме — изобиловала постоялыми дворами и трактирами. Джемис предложил:

— Не лучше ли, вправду, остаться на ночь в городе? В замок пойдем утром, милорд. Все больно нервные, могут и угостить болтом.

— Не думаю, что дотерплю до утра. Меня очень волнует поведение стражи. Город словно готовится к осаде. По-вашему, кайр, в чем причина?

Джемис пожал плечами:

— Надо быть чокнутым самоубийцей, чтобы осадить Первую Зиму, когда герцог в городе. А он здесь — флаг над замком.

— Тогда в чем дело?

— Гленн сказал: Принцесса приехала вместе с мужем. Думаю, этому горе-лорду Шейланду западники снова прижали хвост, и он прибежал сюда — прятаться.

— Но зачем усиленная боеготовность? Кто-то решил, что варвары сунутся в Ориджин? Абсурд!

— В знак уважения к графу… а скорее, к вашей сестре, милорд. Кастелян выслуживается.

— Хм… — Эрвин покачал головой. — Мне все-таки тревожно. Пойдем в замок сегодня.

— Не поесть ли перед этим? Вдруг что не так — силы пригодятся, милорд. И Стрелец, бедняга, истекает слюной.

— Не возражаю, поешьте и накормите пса. Но я вам компанию не составлю. Хочу кое-кого повидать, — Эрвин повернулся к храму. — После ужина ищите меня там.

Храм Светлой Агаты — многовековое детище Ориджинов — казался Эрвину почти столь же близким, как родной дом. В детстве он бывал здесь каждую неделю, если не чаще. Любой из сотни служителей собора — от младших служек до самого епископа — знал Эрвина в лицо. Сын герцога не ведал отказа ни в чем, по первой просьбе его впускали в любые уголки и закутки собора, отвечали на любые вопросы.

Маленького Эрвина приводило в восторг возвышенное, утонченное величие собора. Замок Первой Зимы был куда массивнее храма, но, сложенный из угловатых темных глыб, он выглядел угрюмым и вдавленным в землю. Собор Агаты, напротив, уносился ввысь. Стремились к небу колонны, причудливая форма и нежно-дымчатый цвет придавали им эфирной легкости. Тянулись вверх стрельчатые мозаичные окна, винтовые лестницы, ведущие в башни. Опорные арки выгибались к облакам, выбрасывая крышу на сумасшедшую высоту, и там, на птичьем полете, скрещивались меж собою. В потолке имелись многочисленные окна, они насыщали светом своды, и вершина собора сияла днем, маня к себе взгляды.

Эрвин знал здесь каждый закуток. Больше того, каждый угол хранил отзвук его воспоминаний. Вон там, в центре мозаичной спирали на полу, лицом к алтарю стояли они в детстве по церковным праздникам. Впереди Эрвин с сестрой, взявшись за руки, за их спинами — отец и мать, и Рихард подле отца. Рихард был наследником и почитался важной персоной, а Эрвину с Ионой отводилось место детей. Им было мучительно скучно во время богослужений, и они играли: выбирали кусочки из бесконечных проповедей епископа и склеивали в послания друг для друга. Когда Эрвин слышал подходящее слово, он сжимал ладонь сестрички. Слово за словом складывал фразу: «Пусть — вечер — будет — гроза», а она сигналила в ответ: «С — тобой — не — боюсь — гром и молния».