гостья. Она — официальная. Представленная родителям.

Мир закружился, поплыл. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной.

Меня снова затошнило, горькой волной подкатившей к самому горлу.

Ирина что-то сказала. Какое-то приятное, дежурное «рада знакомству». Ее голос звучал как

будто издалека.

Я не смотрела на нее. Я смотрела на него. Искала в его глазах хоть какую-то отмашку, знак,

что это не правда, что это какая-то ужасная ошибка, розыгрыш.

Но он лишь отвел взгляд обратно в окно, его челюсть напряглась еще сильнее. Он не смотрел

на меня. Он не отрицал.

Внутри что-то надорвалось с тихим, болезненным хрустом. Это было больнее, чем любая

физическая боль. Это было крушение всего. Нашей страсти, нашей тайны, моего наивного,

глупого решения, что мы сможем все преодолеть.

— Я… пойду, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Устала очень.

Я не ждала ответа. Развернулась и почти побежала к лестнице, чувствуя, как на меня смотрят

их спины: счастливая мама, довольный Виктор, печальный Макс, прекрасная незнакомка и мой…

мой…

Я не знала, кто он теперь.

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. В

ушах стоял оглушительный звон. А внизу, из гостиной, снова донесся тот самый, серебристый,

чужой смех.

И тогда рука сама потянулась к животу. К тому месту, где всего час назад зародилась новая,

хрупкая надежда. Теперь она обжигала, как клеймо предательства. Как самая жестокая, самая

нелепая шутка на свете.

Десять вечера. За окном солнце медленно тонуло в малиновой дымке, растекшись по небу

кроваво-золотым сиропом. Я смотрела, как его края плавятся, растекаются, окрашивая стекло в

багрянец. Внутри было так же пусто и выжжено. Каждый лучик заката будто прожигал меня

насквозь, не оставляя ничего, кроме пепла. Пепла от моих глупых надежд, от той теплой,

нежной уверенности, что была у меня всего несколько часов назад.

Невеста. Слово отдавалось в висках тупой, монотонной болью. Ирина. С ее идеальными

волосами, уверенным взглядом и легкими, собственническими прикосновениями к моему Макару. К

его рубашке. К его плечу.

Я сжала пальцы на подоконнике, чувствуя, как холодное стекло обжигает кожу. Слез не было.

Они сгорели, не успев родиться. Осталась только эта ледяная, всепоглощающая пустота.

Дверь скрипнула и открылась. Резко, без стука, без права на мое личное пространство, на мою

боль. Я вздрогнула, но не обернулась. Я знала, кто это. Знала по тяжести шагов, по тому, как

воздух в комнате сразу стал густым и напряженным.

Я чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, пронизывающий.