рвали на части. Мне нужно было хоть какое-то оружие. Хоть какая-то защита. Хоть иллюзия, что

я не одна в этой войне.

И я увидела Макса. Его печальные, всепонимающие глаза, которые следовали за мной по

комнатам, словно он видел каждый мой внутренний надрыв. Он был единственным, кто знал

правду. Единственным связующим звеном с тем Макаром, который былмоим .

Это была отчаянная, истеричная идея, но другой у меня не было.

Я подошла к нему, когда он один сидел в саду. Без слов взяла его за руку. Его пальцы были

теплыми и неподвижными. Он удивленно поднял на меня взгляд.

— Идем со мной, — сказала я, и голос мой звучал чужим, плоским, как у куклы.

Он не спросил куда. Просто молча встал и позволил мне вести себя. И с этой минуты он стал

моим щитом. Моим прикрытием. Моим самым неудачным актерским партнером.

Я везде таскала его за собой. Водила под руку в столовую. Садилась рядом с ним на диван,

прижимаясь к его плечу. Смеялась его шуткам слишком громко и слишком неестественно, бросая

украдкой взгляды на Макара. Смотри, мол, смотри! Я не одна. Я тоже могу. У меня есть кто-то.

Макар сначала не реагировал. Его лицо оставалось каменной маской. Но я ловила мгновения,

когда его взгляд задерживался на моей руке, лежащей на рукаве Макса. В его глазах, всего на

секунду, вспыхивала та самая, знакомая черная молния — ревность, гнев, что-то животное и

неконтролируемое. И это давало мне жалкую, уродливую надежду. Это было лучше, чем ледяное

безразличие.

Однажды вечером, когда мы все сидели в гостиной, а Ирина, как всегда, висела на Макаре,

рассказывая что-то смешное, я наклонилась и поцеловала Макса в щеку. Быстро, демонстративно,

на глазах у всех.

Макс вздрогнул. Его плечи напряглись. Он тихо, так, чтобы слышала только я, выдохнул.

— Лида, мне кажется, это идея глупая.

Я отстранилась, делая вид, что поправляю его воротник. Улыбка не сходила с моего лица, но

внутри все сжалось в комок.

— Почему? — прошептала я в ответ, глядя куда-то мимо его уха.

— Потому что я не хочу из-за тебя ругаться с другом, — его голос был серьезным, без обычной

шутливой нотки. — А ты сейчас именно это и делаешь. Ты играешь с огнем, который сожжет всех.

В первую очередь тебя.

Его слова были как удар хлыстом. Правдивые, болезненные.

— А я разве тебе не нравлюсь? — выдавила я, все еще пытаясь сохранить этот жалкий фарс, это

притворство, что все это не наигранность.

Он тяжело вздохнул. Его рука лежала на моей, но это было не нежное прикосновение, а скорее

жест утешения. Жест на прощание.

— Нравишься, — тихо сказал он. — Но как сестра. Только как сестра, Лида. И это никогда не