изменится.

В горле встал ком. Глаза предательски наполнились слезами. Я отчаянно моргала, чтобы они не

потекли. Я проигрывала. Проигрывала эту дурацкую, унизительную войну, которую сама же и

начала.

— Подыграй мне, пожалуйста, — прошептала я, и в моем голосе послышалась настоящая,

неподдельная мольба.

Я уже почти не помнила, зачем мне это нужно. Просто мне было нужно, чтобы кто-то был на

моей стороне. Хотя бы ненадолго. Хотя бы притворно.

Макс покачал головой. Его взгляд стал печальным и бесконечно усталым.

— Зачем? — спросил он так тихо, что я едва расслышала. — Не проще признать, что у вас с

Макаром чувства? Настоящие, дикие, сумасшедшие чувства? И перестать мучить себя, его и всех

вокруг?

Его слова повисли в воздухе между нами, такие простые и такие невозможные. Признать.

Казалось, это самое простое и самое сложное, что я могла сделать.

Я посмотрела на Макара. Он смотрел на нас, и в его бесстрастном, отполированном до блеска

лице была лишь одна трещина — его пальцы, впившиеся в ткань кресла до побеления костяшек.

Это была крошечная победа. Капля яда в моем собственном море отчаяния. Он видел. Чувствовал.

Пусть даже это была всего лишь ревность, пусть даже это было лишь чувство собственности, но

это было что-то настоящее, не игра.

Ирина что-то шептала ему на ухо, легкая, как бабочка, уверенная в своей победе, а он не

слышал. Он был здесь. Со мной. В моей агонии.

И я решилась. Если уж гореть, так ярко. Если уж падать, так в пропасть, с которой нет

возврата.

Я не думала. Я действовала на чистом, животном порыве. Я повернулась к Максу, взяла его

лицо в свои ледяные ладони и притянула к себе.

Мой поцелуй был не нежным, он был пылким, отчаянным. Это был крик, вопль, последний вызов.

Я вложила в него всю свою боль, всю ярость, всю унизительную надежду быть замеченной. Я

целовала его так, чтобы видел он. Чтобы каждый мускул в его теле напрягся от этого зрелища.

Чтобы он почувствовал хотя бы тень той боли, что терзала меня каждый день.

Макс замер под моими губами, он не ответил. Его губы были мягкими, неподвижными, чужими.

Первым отстранился именно Макс. Он мягко, но твердо положил руки мне на плечи и отодвинул

меня. Его глаза были полны не гнева, а бесконечной, усталой жалости.

— Лида… — начал он, но я его уже не слышала.

Потому что в этот момент я услышала другой звук. Резкий, грубый скрип паркета. Я отвела

взгляд от Макса и увидела его.

Макар встал, его движение было порывистым, резким, сбившим с толку Ирину, которая едва не

упала с подлокотника. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в пространство перед собой,