Подъездный не заставил себя просить дважды: схватил пакет, разорвал, впился зубами в печеньку. Ох, ну точно изголодался. У Тайки аж слезы навернулись: до чего довели дедушку!
Старичок тем временем потянулся за молоком, шумно отхлебнул, поднял взгляд на девушку и охнул:
— Батюшки светы! Таисья!!!
Кружка упала и разбилась вдребезги о плиточный пол.
— Мы разве знакомы? — Тайка захлопала глазами. Уж чего-чего, а такого она не ожидала!
— Да. То есть нет. Скажем, вроде того. Моя-то хозяйка постарше была. Я Берендей, может, слыхала?
Конечно, Тайка знала это имя. Так звали бабушкиного домового, который жил с ней в Дивнозёрье давным-давно, еще до Никифора. Но, если это и впрямь тот самый Берендей, интересно, как же он тут очутился?
М-да, ну и странные дела в городе творятся!
Глава четырнадцатая Колдун с десятого этажа
Тайка нашла в себе силы дождаться, пока Берендей доест, и только потом приступила к расспросам, сгорая от любопытства:
— Почему ты живешь на лестнице у мусоропровода? Ты же домовой! Теперь я вспомнила, что видела тебя в детстве — ну, еще на той квартире, которая в пятиэтажке была.
— А-а-а, теперь я тоже тебя узнал. Ты Таисья-младшая. — Берендей почесал лысеющую голову, покрытую белым пушком на макушке. — Как же на бабушку похожа! Прямо одно лицо!
— Да, все так говорят, — улыбнулась девушка. — Ну, рассказывай: как же тебя угораздило стать бездомным?
Берендей с сожалением покосился на опустевший пакет из-под печенья, вытряс остатки крошек прямо в рот, потом пригладил длинную белую бороду и вздохнул:
— Когда Аннушка-хозяюшка только собралась в город, моя Таисья сказала: мол, езжай-ка ты, Берендей, присмотри за моею кровиночкой. Ну, я-то спорить не стал: мне и самому неспокойно было — я же Аннушку, считай, с младенческих лет знаю, вот таку-у-усенькую в люльке качал. В общем, собрал я узелок и поехал. Поначалу-то дела нормально шли. Жили в тесноте, да не в обиде. В общежитии веселей всего было. Там и других домовых хватало, и кикиморы-ленивки по шкафам прятались. Это те, что заставляют студентов от важных дел отлынивать. И нóчницы последней ночи водились на каждом этаже, а порой даже халявушка-матушка мимо пробегала. Эх, хорошие были времена!
Старик мечтательно уставился в потолок. Тайка терпеливо ждала, когда он продолжит говорить, лишь немного отошла в сторону, чтобы не наступить на острые осколки кружки — такие, небось, и сквозь тапочки почувствуешь. Ох, надо будет потом тут прибраться…
— Опосля общаги мы в пятиэтажке поселились, — с той же мечтательной улыбкой продолжил Берендей. — Там тоже было неплохо: с местным домовым, Васяткой, мы кажный вечер в шашки играли, с котом — тоже, кстати, Васькой — подружились. Ох, и озорник был! Даром что старый, а нрав прыткий, как у молодого. Потом Аннушка к Генке переехала — это папаша твой, гуляка бестолковый. Ну, то есть как переехала — это он ей квартиру снял, а сам токмо в гости приезжал. В общем, скажу я тебе, Таюшка, помотылялись мы изрядно по всему городу взад-вперед. И в общагу возвращались, и по чужим углам мыкались, а своего все не было. И тут — батюшки-светы! — покупает моя Аннушка-хозяюшка квартиру. Я как узнал — так обрадовался, что всех дворовых котов переобнимал-перецеловал. Представляешь, наконец-то свой дом! Родненький!