— Я не влюбилась, — очень убедительно сказала Тайка самой себе. — Это было бы очень глупо. Он же старше меня лет на сто. И у него невеста есть. И вообще он до жути вредный. Нет, не влюбилась — и точка!
Глава тридцатая Птица, которая смеется
Утром, даже не умывшись и не позавтракав, Тайка со всех ног бросилась искать Киру.
Кикимора нашлась в предбаннике. Хмурая и несчастная, она грызла сушку и громко жаловалась на жизнь баннику Серафиму:
— Ох, мои плеченьки, моя спиночка! Ломит-то все как! Цельные сутки дрова волохала, жар раздувала. Теперь рожа вся красная! Увидит кто — испужается. Не бывает краснорожих кикимор! Ведь всем известно, что наилучший цвет лица — зеленый.
— А цветок-то твой шо? Не зачах? — встревоженно прогудел Серафим.
— Цветет, но лепесточки на кончиках скручиваются ужо… — плаксиво ныла Кира. — Коли не вернется волшебство, вся затея коловершам под хвост!
— Так эта… говорят, вернулося. Я от Никифора слыхал, шо ночью ышшо.
— Как так⁈ — всплеснула кикимора тощими лапками. — Неужто ведьма наша про меня забыла?
— Помню я, помню. — Тайка скрипнула дверью, заходя внутрь. — Как раз тебя и искала.
— Ха! — Банник покатился со смеху. — Ведьма, до чего ж ты лохмуша! Тебе не говорили, что с утра причесываться надоть? Еще и чумазая.
— И так сойдет, — отмахнулась она. — И вовсе я не чумазая.
— А я говорю, чумазая! Не спорь со старшими. — Банник щелкнул пальцами, и кикимора захихикала:
— Ой, умора! Ну ты отчудил, Серафимушка! Она ж теперь как медведица смешная китайская… как ее? Во, вспомнила: панда!
— А пущай теперича в баньке попарится, только так энту панду с себя смоет.
Серафим, показав язык, нырнул под лавку, и только его и видели.
Тайка потерла нос — на руке осталось угольное пятно. Ну удружил банник, нечего сказать!
— Пойдем скорее, Кира. Пора семена собирать и Алконоста приманивать. А умоюсь потом — ничего страшного. Подумаешь, панда! Они очень даже симпатичные.
* * *
Из собранных семян они приготовили чудное варево на меду и молоке: кикимора со знанием дела поведала, что Алконост — птица гордая и просто так семечки, даже жар-цвета, жрать не будет. А вот сладкую кашку — запросто! Поэтому до самого обеда Тайка кашеварила — причем сразу в ведре. Сперва она, конечно, взяла кастрюлю, но Кира замахала руками:
— Маловато будет, ведьма! Ты не жадничай. И помешивай там хорошенько, чтобы не пригорело.
На закате они отправились к излучине Жуть-реки.
Снег почти растаял, превратившись в жидкую осеннюю грязь, и Тайка пожалела, что не догадалась надеть резиновые сапоги. В кроссовках уже вовсю хлюпало.