— Руку потом помой, — посоветовал из-за плеча Кузьмич, с нескрываемым отвращением наблюдая, как мои пальцы всё глубже погружаются в трухлявый перегной. — Мерзость-то какая…

— Это не мерзость, — в отличие от домового, я видел то, чего многие не замечали — благодатную почву для новой жизни. — Когда-то тут росло первое дерево, с которого и началась история Белоярского леса.

— Такая себе история, — Кузьмич подошел поближе и поковырял остатки ствола лаптем. — С гнильцой.

Я сурово поглядел на него и сказал лишь одно слово:

— Выселю.

Примирительно подняв руки. Кузьмич отступил. Проснувшаяся кикимора уже неотступно следовала за ним.

— Если это дерево такое важное, — тихо и уже без пренебрежения начал домовой, — то чего оно захирело?

Ответ дал мне лес, а я лишь повторил его для остальных:

— Оно было связано с первым лешим Белояром, моим предшественником. Когда он поддался скверне, то вместе с его сердцем сгнило и древо.

— Так теперь оно с тобой связано, да?

Я покачал головой.

— Нет. Это не моё дерево.

— Ты меня запутал, — Кузьмич почесал затылок. — Тут разве не каждое дерево твоё?

— Каждое, кроме этого, — терпеливо пояснил я. — Оно мертво.

— А лес-то стоит…

— Рад, что ты это заметил, — пробормотал я, занятый своими мыслями.

— Но как он стоит, когда самое главное дерево увяло?

— А как живут дети, когда увядают их родители? — вопросом на вопрос ответил я. — Важно посеять семена, чтобы те дали ростки. Такова жизнь.

Домовой всплеснул руками.

— Причем тут люди-то⁈ И, ежели это дерево своё дело уже сделало, то чего мы тут тогда топчемся?

— Там, где есть смерть, — я полез за пазуху, — там будет и новая жизнь.

Затаив дыхание Кузьмич наблюдал, как я достаю полученный в дар от Богуша мешочек, в котором лежали семена заморского дерева. У меня так и не нашлось времени высадить их. Теперь же для билобы из далёкого Хитая, кажется, нашлось местечко.

Шепча наговоры, я высыпал семена на покрытую перегноем ладонь, и те тут же дали ростки, сплетаясь между собой и формируя единое семя. Сжав его в кулаке, я опустил его внутрь прогнившего пня так глубоко, как только смог. В оставленную моей рукой дыру тут же полилась дождевая вода. Земля под нашими ногами задрожала, а песнь леса стала явственнее. Сплетаясь с шумом ливня и воем ветра, она звучала, как гимн новой жизни, которая прямо сейчас пробивала себе путь сквозь смерть и разложение.

— Что делается-то, что делается! — забубнил Кузьмич, пятясь назад.

Все последовали за ним. Я отступил последним, не сводя глаз со стремительно вытягивающегося зеленого ростка. С каждым мгновением он рывками поднимался всё выше и выше, расширяясь и разбрасывая в стороны многочисленные ветви.