Опустившись на колени и погрузив руки в ставшую грязью землю, я воззвал к силе Белоярского леса, и тот без промедлений откликнулся. Повинуясь моей воле, могучие корни сплетались друг с другом, образуя мощную плотину, не позволявшую излишкам воды выливаться в низину. И пусть сотворение такой преграды потребовало много сил, оно того стоило: поток сначала замедлился, а потом и вовсе прекратился.

Крайне довольный собой Богуш тоже закончил и теперь плавал туда-сюда на спине. Ещё немного поплескавшись, он вынырнул из воды, подбоченился и огляделся.

— Видал? — с гордостью поинтересовался водяной, окидывая низину широким жестом. — Вода больше не прибывает. Ну, — он покосился на всё ещё затянутое тучами небо, — по крайней мере, из реки. Я её перенаправил. А вот с дождём ничего сделать не могу, уж прости.

— Ничего, — я тоже поглядел наверх, — рано или поздно дождь закончится. Не может же он вечно лить.

— Вечно — едва ли, а вот несколько дней — вполне, — зачем-то облизав палец, Богуш поднял его и прислушался к внутренним ощущениям. Лицо его при этом не менялось, лишь задумчивый взгляд блуждал из стороны в сторону.

— И что? — нетерпеливо спросил я, когда пауза затянулась.

— Не знаю, — водяной пожал плечами и опустил палец. — Люди так обычно делают…

— Они так направление ветра определяют, — пояснил я.

— А зачем? И так же видно, куда он дует, — Богуш указал на гнущиеся едва ли не к земле деревца.

— Это сейчас видно, а пальцем определяют, когда ветер слабый. — В очередной раз посвятил я непутёвого соседа. — Да и чего ты о людях-то вспомнил? Они там, а мы тут. У нас своих бед хватает.

— Ну так-то так, — замялся водяной, отводя глаза.

Я насторожился.

— Богуш?

— М? — захлопал глазами тот.

— Не темни. — Потребовал я.

— Кто темнит? Я темню? Да чего темнить-то? Темнить-то и нечего, — затараторил водяной. — Просто у людей тоже заботы имеются. Это ж не тайна какая, да? Непогода, опять же, всех ровняет же, так? Так!

С каждым словом Богуша, его тёмные глаза бегали всё быстрее, а улыбка становилась всё дёрганее. Былая уверенность куда-то подевалась, а на смену ей пришла неловкость. Это было совершенно не в характере моего знакомца, так что могло значить лишь одно.

— Богуш, — вкрадчиво обратился я к водяному, — что ты натворил?

— Говорил же — реку перенаправил… — теперь он уже мямлил, а не тараторил.

Я подошёл ближе, чувствуя подвох.

— Куда ты её перенаправил?

— Туда, — Богуш махнул рукой в сторону, обозначая направление.

Когда я проследил за его жестом, мой левый глаз дернулся.

— Там же две деревни, Богуш!