Ты знаешь обо мне всё. Кроме одного.

Я тебя люблю.

Я должен был сказать это давно. Год назад, когда купил кольцо. Да, я купил его, дурак, — год назад, оно до сих пор лежит в сейфе в кабинете. Я ношу его каждый день с собой? Нет. Я боюсь открыть сейф. Боюсь увидеть коробочку и понять, что опоздал. Два года назад, когда ты ждала предложения в ресторане, а я сделал вид, что забыл. Я не забыл, Эмма. Я помню всё: свечи, твоё серое платье, то, как ты поправляла волосы, когда нервничала. Я просто испугался. Сказал себе: «Рано. Ещё не время. Сначала сделка, потом отпуск, потом…» Я врал себе. Потому что боялся, что твой ответ будет «нет». И я не переживу этого.

Три года назад, когда ты спасла компанию от налоговой проверки, подделав мою подпись. Я знал, Эмма. Я с самого начала знал, что ты подписала за меня. Я должен был сказать тебе тогда, что ты героиня. Что я горжусь тобой. Что готов защищать тебя перед кем угодно — налоговой, полицией, хоть прокуратурой. Но не сказал. Я никогда ничего не говорил. Я думал, что моя благодарность читается в том, как я молчу. Как я киваю. Как я плачу тебе зарплату. Какая же это была глупость».

Я остановился, перечитал написанное. Почему я пишу это только сейчас? Почему не смог сказать тогда, когда она стояла передо мной в том сером платье и смотрела так, будто ждала хоть одного слова — одного, чёрт возьми, слова, — которое всё бы изменило? Я помню, как она смотрела на меня в тот вечер. В ресторане играла музыка — кажется, джаз. Она сидела напротив, теребила салфетку, смотрела на меня поверх бокала. А я молчал. Жевал стейк. Обсуждал отчёт по поставкам. Она кивала, улыбалась, а в глазах гас свет. Я видел это, но продолжал жевать. Потому что не знал, как сказать то, что чувствую. Я не умел. Меня не учили.

«Ты спрашивала меня о браке. Помнишь? Ты сидела на моей кровати, смотрела своими серыми глазами, в которых плавали золотые крапинки — я замечал их только при определённом угле света, только когда ты была рядом, — и спрашивала: «Когда ты сделаешь мне предложение?» А я ответил: «Не дави». Я помню твоё лицо в этот момент. Ты не заплакала. Ты никогда не плакала при мне. Ты просто встала, поправила халат и вышла. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. И я знаю: ты уже тогда решила уйти. Только ждала подходящего момента, может быть, жалела меня, может быть, проверяла — одумаюсь ли.

Я не прошу тебя возвращаться как ассистента. Я вообще не прошу тебя возвращаться на работу. Я прошу тебя вернуться как женщину. Как ту, что поправляла мне галстук перед важными встречами, не поднимая глаз, — потому что, если бы подняла, я бы потерял мысль. Как ту, что смеялась тихо, прикрывая рот ладонью, — ты стеснялась своей улыбки, хотя она была прекрасна. Как ту, что пахла духами, названия которых я так и не узнал. Я мог бы спросить в любой из трёх тысяч дней. Но я боялся, что вопрос прозвучит глупо. Или слишком интимно. Я боялся всего, что могло бы выдать меня с головой.