Он не заметил, что я мокрая. Не спросил, почему я тяжело дышу. Не увидел, что у меня разорваны колготки — я зацепилась за угол стола, когда выбегала. Он просто взял кофе и пошёл к машине. А кофе запомнил.

— Конечно, помню, — сказала я в темноте.

Он уже не услышал. Он спал.

Я лежала без сна. Часы на прикроватной тумбе светились зелёным: два ночи. В доме было тихо — только ветер шумел за окном, да где-то внизу, в гостиной, тикали напольные часы. Я смотрела в потолок, на игру теней от уличного фонаря, и думала.

«Я делаю всё. Я знаю всё. Я — его память, его секретарь, его любовница, его нянька, его логист, его закупщик виски. Я знаю, какой стороной он любит класть подушку, я меняю лампочки на крыльце, я мчусь под дождём за его любимым кофе, я храню его галстуки, я помню о его аллергии на пенициллин. А он не помнит, когда у меня день рождения».

Я повернулась на бок и посмотрела на его лицо. Во сне Глеб был другим: мягче, уязвимее. Разглаживалась складка между бровей, уходило жёсткое выражение губ, и он казался моложе, беззащитнее. Он дышал ровно, и рука его всё ещё лежала на моём бедре — тяжёлая, тёплая, собственническая. Я накрыла её своей ладонью.

— Я люблю тебя, — прошептала я в тишину.

Так тихо, чтобы не разбудить. Чтобы эти слова остались только между мной и темнотой.

Потому что вслух я боялась их говорить. Вслух они звучали бы как приговор. Как признание собственной глупости. Потому что любовь, про которую молчишь, ещё можно выдавить из себя, когда станет невмоготу. А любовь, произнесённая вслух, становится обязательством. Становится реальной. И её уже не спрячешь.

Я лежала и смотрела, как он спит. И думала: сколько ещё я смогу так? Сколько ещё смогу быть тенью? Сколько ещё смогла ждать, что он заметит? Что однажды он посмотрит на меня не как на функцию, а как на человека?

Я не знала ответа. Но я знала, что завтра снова встану в шесть утра. Поглажу синюю рубашку. Съезжу за тем чёртовым кофе. И буду ждать. Потому что ждать — это всё, что я умею.

Это было моё проклятие. И моё единственное оружие.Эмма

Конференц-зал «Корсаков-Групп» был залит светом и гулом голосов. Раньше, семь лет назад, когда я только пришла сюда работать, мне казалось, что это и есть настоящая красивая жизнь: успешные, уверенные люди, звон бокалов с шампанским, лёгкий запах духов и чего-то дорогого, и это пьянящее чувство, что мы только что свернули гору. Сейчас я просто стояла у стены, сливаясь с ней, прижимая к себе папку.

Моя любимая красная папка с тиснением, уже потертая у уголков. В ней — копии контракта, который мы закрыли с китайцами. Я знала этот договор наизусть до запятой. Я вычитывала его четыре раза собственноручно, правила пункт семь дробь два, переписывала приложения к юристам в два часа ночи, пила шестую чашку растворимого кофе и тряслась над каждой формулировкой, будто от одной ошибки всё рухнет. Я не ошиблась. Сделка прошла успешно. «Корсаков-Групп» праздновал. А я просто стояла и смотрела на них, пока в груди что-то щемило.