— К портному… — она вздохнула, переступая порог, и я заметила, как она оглядывается: на мраморный пол, на высокие потолки, на лестницу, уходящую на второй этаж. — Я так и знала. Вечно он забывает. С детства: скажешь «сделай», а он уже переключился на другое.

Я провела её на кухню. Она села за стол, медленно сняла платок, повесила пальто на спинку стула и огляделась снова — теперь уже внимательнее: мраморные столешницы, панорамные окна в заснеженный сад, букет белых хризантем на подоконнике.

— Красиво у вас, — она покачала головой. — Очень красиво. Но холодно.

— Я включила отопление, здесь тепло.

— Я не про батареи, Эмма, — она посмотрела на меня своими серыми глазами — и я увидела в них то, чего не видела ни у кого за последние годы: понимание. — Про дом. В нём будто никто не жил. До вас.

Я поставила чайник, достала чашки из шкафа. Руки чуть дрожали — я никогда не знакомилась с мамами. У меня не было такой практики: мои отношения с мужчинами до Глеба длились недолго, а о его семье он не говорил вообще. За семь лет я слышала только обрывки: «мама живёт в Пскове», «у неё давление», «я редко звоню». И каждый раз, когда он произносил это, в его голосе появлялась такая глухая нота, что я не решалась расспрашивать.

— Я рада, что Глеб пригласил вас, — сказала я, ставя перед ней чашку. — Он очень хотел, чтобы вы были на свадьбе.

Мария Андреевна взяла чашку, но не отпила. Она держала её в ладонях, грея руки, и смотрела на пар, поднимающийся над поверхностью. Молчала так долго, что я уже начала волноваться.

Потом она поставила чашку на стол, достала из сумки платок — белый, с вышитыми васильками по краю — и сложила его на коленях. Разгладила складки. И сказала:

— Я не собиралась ехать.

Слова упали неожиданно, как камни в тихую воду. Я замерла с заварником в руке.

— Что?

— Когда он позвонил и сказал: «Мама, я женюсь, я купил тебе платье, приезжай», — я ответила: «Конечно, сынок», — она разглаживала платок, не поднимая глаз. — А сама думала: скажусь больной. Отправлю платье обратно. Или его — с платьем куда‑нибудь в магазин. Врачи найдут, что у меня болит. Давление, сердце — много причин не ехать.

Я опустилась на стул напротив неё. Чайник на плите закипал, пар застилал окно, но я не двигалась.

— Почему? — спросила я тихо.

Она подняла голову. В её глазах стояла такая старая, такая глубокая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Потому что я боялась, — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Боялась увидеть вас и понять, что вы не любите моего сына. Что вы с ним из-за денег. Из-за этого дома. Из-за его положения. Я видела таких женщин, Эмма. Много. Когда Глеб начинал бизнес, они к нему липли, как мухи. Я думала: он так и останется один, как я. Весь в работе, в цифрах, в сделках — и никого рядом. Пустой дом. Холодный ужин. Телевизор, который говорит, чтобы не было тишины.