Она замолчала. Сделала глоток чая, поморщилась — обожглась, но не поставила чашку.

— А потом он позвонил. И я услышала его голос, — она посмотрела на меня — прямо, в глаза. — Я не узнала этот голос, Эмма. Он был живой. Впервые за сорок лет — живой. Он смеялся. Сказал: «Мама, она согласилась». И я поняла: надо ехать. Что бы я там ни увидела, я должна это увидеть.

Она потянулась через стол и взяла мою руку. Ладонь у неё была сухая, морщинистая, с узловатыми пальцами — рабочие руки, не парадные. Но такими тёплыми, что я почувствовала это тепло даже через холод своей кожи.

— Спасибо вам, — сказала она тихо. — За то, что дали ему шанс. Годы. Я просила его — годами: «Скажи ей. Сделай предложение. Что ты молчишь, как твой отец?» А он отмахивался. «Не дави, мама. Всё сложно. Она не готова. Я не готов. Время не пришло», — она горько усмехнулась. — Как будто время приходит само. Как будто его можно дождаться, сидя сложа руки.

— Вы… вы говорили ему? Обо мне?

— Говорила, — она кивнула. — Каждый раз, когда он звонил. А звонил он редко, Эмма. Раз в год, может, два. На день рождения, на Новый год. И каждый раз я спрашивала: «Как та девушка? Эмма? Которая варит тебе кофе?» — она улыбнулась — первый раз по-настоящему. — А он отвечал: «Нормально». И всё. Я видела его насквозь. Он боялся. Как его отец боялся. Как я боялась. Вся наша семья — трусы, Эмма. Простите за прямоту.

— А вы знаете, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает комок, — что он купил кольцо и спрятал в сейф?

— Знаю, — она махнула рукой, и в этом жесте было столько материнской безнадёжности, что я чуть не рассмеялась сквозь слёзы. — Он звонил мне в тот вечер. Пьяный. Единственный раз за все годы, когда он позвонил не по делу. Сказал: «Мама, я купил кольцо. Сапфир. Такой, как у бабушки». И заплакал, — она замолчала. Сглотнула. — Глеб — заплакал, Эмма. Мой сын, который с двенадцати лет не плакал ни разу. Я тогда поняла: вот оно. Либо он сделает тебе предложение, либо пропадёт. Третьего не дано.

Чайник засвистел. Я машинально встала, выключила плиту, разлила чай по чашкам. Села напротив неё. Мария Андреевна взяла чашку, подула на пар. Руки у неё дрожали — не по-старчески, а от волнения. Я видела в ней Глеба: те же движения, тот же разворот плеч, та же привычка молчать, когда внутри всё кипит.

— Он изменился, — сказала я. — За последние два месяца. Он стал другим человеком.

— Это вы его изменили, — она покачала головой, и в этом жесте была такая усталость, будто она несла этот груз сорок лет и только сейчас позволила себе его снять. — Я пыталась. Честно пыталась. Когда родилась Катя — его сестра, — я думала, что мы справимся. Что он оттает. Что любовь к сестре растопит этот лёд, который он носил внутри с детства. Но Катя умерла. И Глеб закрылся окончательно. Наглухо. Я не могла до него достучаться. Ни словами, ни слезами, ни молитвами. А вы пришли — и он бросил пить, начал улыбаться, позвонил мне три раза за месяц. Три раза, Эмма. За месяц. Раньше я ждала звонка по полгода, — она вытерла глаза краем платка. — Я не знаю, как вы это сделали. Но спасибо. От всего сердца.