— Он — наш, — возразила Чара.
— Он провинился.
— Кнут накажет. Убивать своих я не стану.
— Ты хотела убить Морана.
— Только его.
Пауль медлил, давая Чаре ощутить, как ее собственная жизнь качается на весах. Смотрел ей в лицо, ища признаков страха. Чара не бледнела и не отводила взгляд. Ее мужество возбуждало Пауля.
Кнут, Муха и Чара имели также одну общую роль: тренировать ханидов. И во время привалов, и прямо на ходу они обучали избранных владеть Перстами. Муха был самым веселым из наставников, шаваны буквально обожали его. Кнут требовал жесткого послушания и пугал расправой. Чара вела себя так, будто ей плевать на учеников. Однако лучшею наставницей была именно она. Где Муха говорил сотню слов, там Чара обходилась десятью — но эти слова попадали в самую суть. Чара умела сказать именно то, что заставляло ученика выстрелить как надо. Если у кого-то что-то не получалось — она не наказывала; если делал большие успехи — не хвалила. Но однажды она вывела ханида из строя и подвела к Паулю:
— Этот не годится. Он не стрелок.
— Почему?
Чара потерла кончиками пальцев — будто в пальцах стрелка должно быть нечто такое, чего нет у этого парня.
— Уверена?
Она щелкнула себя по горлу — шаванский жест: мол, крайнее слово сказано.
— Сдай Перст Вильгельма, — приказал Пауль ученику.
Тот побелел:
— Но как?.. Я же достоин, я избран!.. Гной-ганта, отдай меня другому наставнику, я научусь!
— Перст Вильгельма, — повторил Пауль.
Внутри шавана что-то щелкнуло — и он кинулся бежать. Несколько ханидов прицелились ему в спину, однако Пауль запретил стрелять. Поднявшись в стременах, он закричал так, чтобы слышали на много ярдов вокруг:
— Кто убегает, тот недостоин! Шаваны, поймайте его и заберите Перст!
— Он будет защищаться, — предупредила Чара. — Хоть и плох, но с близка попадет.
— Так и хочу.
Дюжина шаванов выхватилась из ближайшего отряда, ринулась наперерез беглецу. Он открыл огонь. Как и сказала Чара, он бил мимо, снова мимо, снова. Но когда ловцы приблизились, стал попадать в цель. Кто-то вспыхнул заживо, другого прожгло насквозь, третьему выгрызло дыру в боку. Несколько испугались и ринулись наутек. Но четверо не струсили — добежали-таки до ханида и изрубили в куски. Один подхватил отсеченную руку с Перстом и с нею подскочил к Паулю:
— Я достоин! Прими меня, Гной-ганта!
Тот поцеловал шавана в губы. Затем подозвал тех, кто не завладел Перстом, но и не испугался огня.
— Вы — хорошие бойцы. Назовите ваши имена.
Только у Аланис не имелось роли. Раньше она была пленницей, потом — кем-то вроде советника, теперь — никем. Конечно, Пауль не дал ей Перст. Но и советов больше не просил, и охрану не приставил. Аланис просто ехала с ним рядом, в круге избранных. На нее смотрели с завистью и вожделением. Она понимала: шаваны хотят не ее тело, а место — возле владыки вечности. Ничем не заслуженное, не добытое в бою, данное за так. Ей хотелось кричать: